Чтение онлайн

Этот бесславный поход должен был произвести неблагоприятное впечатление на Вильгельма II, и он вскоре обратил свой взгляд в другую сторону, на север. Фридрих Барбаросса, который после своего последнего похода на Рим, когда он вынужден был уносить ноги от поднявшихся на него ломбардцев, в течение шести лет не покидал Германии, теперь готовился к новому, пятому, походу за Альпы.

Его побуждало к этому желание ликвидировать постоянное противодействие ломбардских городов и показать свою силу как папе Александру III, так и его союзнику, королю Сицилии, которые всячески поддерживали верхне-итальянскую лигу. В сентябре 1174 года Великий Гогенштауфен с сильным войском двинулся в путь к югу и пошел через Савойю, чтобы вторгнуться в Италию в районе Сузы, откуда он семь лет тому назад с опасностью для жизни должен был бежать. При приближении немцев граждане Сузы в паническом ужасе бежали. Город был превращен в груду пепла. Ближайшие укрепленные пункты, через которые лежал путь немецкого императора, Турин и Асти, сдались. Но Александрия заперла перед ним свои ворота. Началась жестокая, но безуспешная осада.

Уже за несколько лет до Барбароссы воинственный архиепископ Майнциский Христофор прибыл в Италию и там со своим войском преследовал врагов императора. Ему удалось покорить почти всю Среднюю Италию вниз до Апулии, от Лукки до Сполетто. Теперь ему пришла в голову одна дерзкая мысль. Как ему казалось, он мог оказать большую услугу императору.

Город Анкона, когда в Италии бушевали беспрерывные военные бури, не подвергался нападениям в течение столетия. Он никогда не признавал немецких императоров своими сюзеренами. Императоры Византии считали Анкону собственностью своей империи, и богатый, цветущий торговый город это вполне устраивало, так как союз с греческий империей был для него выгоден. А для византийских императоров было важно иметь на полуострове, значительная часть которого прежде подчинялась им, хотя бы один город, находящийся под их протекторатом. Это был их плацдарм. Торговля с Константинополем приносила жителям Анконы огромные доходы, и поэтому другие города Италии с завистью смотрели на этот счастливый город. Норманны Апулии и Сицилии тоже относились к нему неравнодушно, потому что оттуда византийский император всегда мог строить против них козни и предпринимать военные действия, как это не раз и бывало. Особенно ревниво смотрела на свою соперницу на Адриатическом море Венеция, которая не могла допустить, чтобы кто-нибудь оспаривал ее первенство на море. Наконец, и Барбаросса был страшно раздражен Анконой, как единственным городом, который никогда, даже формально, не признавал его верховной власти. Он гневался на него и за то, что Византия отсюда, со из своего опорного пункта, плела свои интриги, как против норманнов, так и против немецкой империи. Две первых попытки, которые Германия сделала для того, чтобы овладеть Анконой, окончились неудачно. Поэтому архиепископ Христофор думал, что он не может оказать более серьезной услуги делу гибеллинов, если завоюет этот город. А осада города могла быть удачной только в том случае, если можно было бы обложить его с моря.

Ненависть Венеции ко второй по значению гавани на Адриатическом море была так велика, что вольный город дожей, сторонник ломбардских городов, смертельный враг Барбароссы, подал руку архиепископу, который состоял на службе немецкого императора и действовал в его интересах, чтобы погубить республиканскую общину, которая не желала ничего, кроме независимости, чем пользовалась и сама Венеция. Архиепископ с радостью заключил союз с всегда ненавистной для него Венецией, и в то самое время, когда он окружил Анкону с суши, в Анконской гавани появился венецианский флот (апрель 1174 г.).

Осада Анконы…

В городе свирепствовал голод, болезни сотнями уносили тех, кто не умер от ран и лишений. Но в течение шести месяцев все население города, включая женщин и детей, героически сопротивлялось. Наконец для осажденных явилось спасение. Руку помощи подал феррарец Вильгельм Маркезелли и римская графиня Альдруда Бритоноро из дома Франжипани. С опасностью для жизни несколько осажденных вышли из городских стен, чтобы сообщить влиятельным членам гвельфской партии об ужасном положении города. Благородный Маркезелли и настолько же смелая, насколько и прекрасная гражданка Рима тотчас собрали войско и повели его к городу, который отчаянно боролся. Перед его стенами они водрузили золотое знамя, при виде которого еще раз ярко вспыхнуло самоотверженное одушевление осажденных. На яростный боевой клич, раздавшийся за городскими стенами, извне отвечали таким же криком, и когда архиепископ Христофор, войско которого было истощено продолжительной осадой, его услышал, он подумал, что на него с тыла идет более сильное войско, снял осаду и ушел со своими воинами в Сполетто. Оба освободителя с триумфом вошли в Анкону.

Вильгельм II не принимал деятельного участия в этих битвах, которые происходили в Верхней Италии. Но они затрагивали слишком близко его интересы, чтобы он, не вмешиваясь в войну сам, мог не поддерживать по мере возможности врагов Барбароссы. Для этой цели он посылал туда деньги и удерживал пизанцев и генуезцев от союза с немцами против итальянской свободы. Генуя пыталась завязать дружелюбные отношения с архиепископом Майнцским Христофором, И это так раздражало ломбардцев, что они блокировали подвоз продовольствия к этому Лигурийскому приморскому городу. Из-за этого в Генуе в течение месяца продолжался голод. В таком положении этот вольный город счел целесообразным просить милости у сицилийского короля. Он послал в Палермо Оттобуоно из фамилии Альбериче с двумя другими уполномоченными. Там их ожидал очень благосклонный прием; состоялось соглашение, и были возобновлены условия договора, еще прежде заключенного между Вильгельмом I и генуезским сенатом. В силу этого договора Лигурийская республика в войне Барбароссы с Италией должна была сохранять нейтралитет.

Когда Барбаросса вынужден был прекратить осаду Александрии, он отошел в Павию. Император осознавал, что без военного подкрепления из Германии он не добьется значительного успеха. Поэтому он счел нужным вступить в переговоры с врагами и предложил папе Александру III и ломбардским городам избрать для этой цели уполномоченных. Обе стороны согласились на это, но переговоры не привели ни к чему. Следующей зимой Барбаросса из Павии неоднократно схватывался со своими противниками.

В это время, зимой 1174—1175 годов, если верить Ромуальду Салернскому, произошло событие, о котором, впрочем, никто кроме него не упоминает. Гогенштауфен, вероятно, для того, чтобы разъединить короля Сицилии и папу, через архиепископа Майнцского послал к Вильгельму II послов с предложением союза и руки принцессы. Но Вильгельм категорически отклонил это предложение, и этот отказ очень рассердил Барбароссу.

Архиепископ Майнцский продолжал боевые действия в Средней Италии, пока император ожидал прибытия новых вспомогательных войск из Германии. Когда эти войска прибыли, Барбаросса считал себя достаточно сильным для того, чтобы нанести сильный удар своим врагам. Тогда совершенно неожиданно произошло событие, очень опасное для его замыслов, которое произвело на него потрясающее впечатление. Вдруг он получил известие, что Генрих Лев отстал от него и отправился назад в Германию. Глубоко взволнованный, Барбаросса поспешил вслед за ним, догнал его у озера Комо, упал, как рассказывают, перед ним на колени и заклинал его не отделяться от императора. Но Генрих оставался непреклонным, и два могучих воина расстались в гневе. Весной 1176 года император, хотя он лишился помощи своего могущественного соратника, решился дать битву. 29 мая он напал на ломбардское войско у Леньяно, ринулся со своими воинами в гущу врагов, бился почти со сверхестественной храбростью, но должен был уступить бешенству отчаяния итальянцев и был разбит наголову. После этого ужасного поражения Фридрих понял, что наступило время переговоров. Он тотчас же обратился к наместнику Христа. Еще с тех пор, когда велись переговоры в Павии, он, видимо, вынес убеждение, то Александр III будет теперь уступчивее. Через посредство папы он надеялся расторгнуть союз ломбардских городов и, может быть, подчинить себе восставшие города. Он направил посольство, во главе которого стоял архиепископ Христофор Майнцский, к папе, который в то время находился в Ананьи.

Папа, тогда уже согбенный от старости и утомленный постоянной борьбой, оказал вестникам мира благосклонный прием. Фридрих поручил заявить ему, что желает примириться со святым престолом и покончить со схизмой, которая была вызвана появлением антипапы. Святой отец отвечал, что он охотно примет мир на подходящих условиях, но в заключении этого мира должны принять участие ломбардские города, король Сицилии и византийский император. Уполномоченные согласились на эти условия, дальнейшие переговоры велись секретно, чтобы никто не мог в них вмешаться и этим повредить делу мира. После столь продолжительных смут, при таких разнообразных и несовместимых интересах сторон было очень нелегко достигнуть соглашения. Но в главных пунктах послы сошлись со святым отцом и удалились к императору, условившись предварительно, что в совещаниях должны принять участие и уполномоченные от ломбардских городов.

Тогда гонцы и письма заметались между Александром Барбароссой, королем Сицилии и ломбардскими городами. Главным результатом этого сближения императора с папой, по-видимому, было то, что им совместными усилиями удалось возобновить старую вражду между городами Ломбардии, ослабить этим их союз и таким образом устранить опасность нового общего восстания против немцев.

В начале 1177 года наместник Христа отправился через Беневент в Васто на Адриатическом море, чтобы оттуда на кораблях идти в Романью и встретиться с Фридрихом Барбароссой в Болонье. Одиннадцать сицилийских галер ожидали его в Васто. На них, вероятно, находились и послы Вильгельма II, которые должны были принять участие в переговорах между папой и немецким императором. Когда Александр с большой свитой сел на корабль, страшная буря отбросила к берегам Далмации галеру, на которой он находился. Тем не менее, 24 марта он прибыл в Венецию. Здесь папа принял послов Барбароссы, которые заявили ему, что император хотел бы встретиться со святым отцом в каком-нибудь другом городе, а не в Болонье, враждебной Гогенштауфенам. Уговорились обсудить прежде всего именно этот вопрос в Ферраре. Туда отправились Христофор Майнцский, как уполномоченный Барбароссы, Александр III со своими кардиналами, послы ломбардских городов и послы короля Вильгельма Сицилийского, среди которых самым выдающимся был историк Ромуальд Салернский. Святой отец открыл собрание в церкви святого Георгия заявлением, что он ни в коем случае не примет мирных предложений императора, если на это не изъявят своего согласия король Сицилии и ломбардские города. На первых порах никак не могли решить, где собраться всем для окончательных переговоров. Наконец сицилийским послам удалось уговорить ломбардцев избрать местом переговоров Венецию. Папа с большой торжественностью 10 мая вступил в этот город. Сам Барбаросса не явился, но послал туда своим уполномоченным Христофора Майнского. Верхнеитальянские города имели там многочисленных представителей. Были и послы короля Вильгельма. Тотчас же после открытия собрания, которое происходило во дворце патриарха, оказалось, что на мирное соглашение едва ли можно было надеяться. Ломбардцы держали себя очень недоверчиво, так как видели, что папа, который прежде был на их стороне, теперь вместе с их смертельным врагом против них. Император и папа, конечно, прилагали все усилия к тому, чтобы посеять раздор между ломбардскими городами и по возможности совсем расторгнуть уже ослабленный ломбардский союз. Только послы Сицилии серьезно заботились о заключении мира, но многого сделать не могли и они. Христофор Майнский от имени Барбароссы настаивал на соблюдении ронсалийских постановлений, так решительно отвергнутых ломбардцами. Последние и теперь категорически отвергали это требование. Папа опасался, что при таких обстоятельствах заключение мира может совсем не состояться и поэтому предложил императору заключить перемирие с ломбардскими городами на шесть лет, а королем Сицилии – на пятнадцать. Но и по этому вопросу, как и по многим другим, никак не могли придти к согласию, несмотря на то, что между императором и Александром постоянно курсировали гонцы. Наконец Барбаросса, который находился в Помпозе между Равенной и Венецией, принял решение отправиться в Кьоджию, недалеко от города дожей, так как отсюда ему было легче вести переговоры, а Александр III не хотел, чтобы император лично явился в Венецию, Когда император приехал в Кьоджию, многие жители Венеции устремились туда, чтобы своими глазами увидеть величайшего монарха мира. Многие венецианцы выражали желание видеть в своих стенах могущественного властителя, так как они думали, что торжества по этому поводу принесут городу большие выгоды. Они пытались уговорить императора, чтобы он, не обращая внимания на папу и на других, явился в Венецию и там продиктовал условия мира по своему желанию. Император сделал вид, что готов принять это предложение. Венеция была взбудоражена. Ломбардцы оставили город, так как не желали дышать одним воздухом со своим смертельным врагом и полагали, что им может повредить одно уже появление императора.

Дож Циани совсем потерял голову и не знал, что ему делать. Папа Александр был в таком же волнении. Только сицилийское посольство сохраняло спокойствие. Глава посольства, архиепископ Ромуальд Салернский, старался поддержать в папе мужество и указывал ему на то, что в случае, если начнется восстание среди венецианской черни, он может удалиться на одну из сицилийских галер, которые стояли в гавани. Ромуальд отправился затем во дворец дожей и явился к Циани во время заседания совета. В смелой речи он напомнил дожу его клятвенное обещание на позволять императору Барбароссы являться в Венецию, если на это не даст своего согласия папа Александр. В заключение он сказал, что если дож нарушит клятву, он с остальными послами уедет в Палермо и расскажет королю Вильгельму II, как дурно обошлась республика на Адриатическом море с его уполномоченными. Дож дал уклончивый ответ. Он говорил, что республика не может допустить того, чтобы сицилийские послы уехали из Венеции, так как их совет особенно нужен теперь, при настоящем положении дел. Впрочем, послы могут совершенно спокойно оставаться в городе, так как приезд Барбароссы не представляет для них никакой опасности. Но Ромуальд в гневе оставил большую залу дожей со словами: «Без вашего разрешения мы сюда пришли, без вашего разрешения и уйдем, а за оскорбление нашего короля будем мстить не словами, а делом». Он тотчас же доказал, что его речь не пустая угроза и стал готовиться к отъезду. Дож не ожидал этого и не мог проигнорировать обиду Ромуальда, так как для республики было слишком важно сохранить дружеские отношение к сицилийскому королевству. Между обоими государствами велась очень оживленная торговля; много венецианских купцов находилось на южном острове Средиземного моря, где их корабли и товары наполняли гавани и пристани. Поэтому король Вильгельм II легко мог бы отомстить за оскорбление своих послов, конфисковав венецианские корабли и арестовав тех граждан Адриатики, которые находились на его территории. Когда известие об отъезде Ромуальда и его свиты с площади Марка, этого центра венецианской жизни, разошлось по городу, население пришло в настоящий ужас. Даже те, которые пытались пригласить императора в Венецию, теперь больше всего желали, чтобы император к ним не приезжал. От разрыва с королем Вильгельмом Сицилийским все ожидали самых печальных последствий для подданных венецианской республики и для их имущества. Через двадцать четыре часа город снова успокоился, так как было объявлено, что дож, в силу своей клятвы, не потерпит императора в Венеции.

Когда дела приняли такой оборот, император понял, что ему теперь остается только один путь: принять предложение папы. Поэтому из Кьоджии он велел объявить папе, что готов заключить мир с церковью, королем Сицилии и ломбардскими городами на тех условиях, которые в существенных чертах были намечены еще в Ананьи. Тогда Александр III призвал ломбардских послов вернуться назад и, когда они прибыли в Венецию, граф Генрих фон Диесса, как доверенный короля, дал в присутствии огромной толпы народа клятву перед папой, кардиналами, сицилийскими и ломбардскими послами. Когда и другие участники клятвенно подтвердили условия мира, большое число знатных венецианцев по поручению папы отправилось в Кьоджию, чтобы сопровождать императора в Венецию. 23 июля Барбаросса прибыл туда. На следующее утро папа, окруженный сицилийскими и ломбардскими послами, с большой свитой отправился в церковь святого Марка. Оттуда он послал кардиналов и других высших сановников церкви на галеру, на которой находился со своей свитой император Фридрих. Именем святого отца они сняли с Гогенштауфена папское отлучение от церкви. Потом кардиналы сопровождали Барбароссу на сушу и довели его до церкви святого Марка с развернутыми знаменами и с преднесением креста. Александр III ожидал великого императора на пороге святилища. Император, подойдя к церкви, сбросил с себя свой пурпурный плащ и всем телом склонился к земле, чтобы поцеловать ногу наместника Христа, Папа, глубоко тронутый, заплакал. Он поднял императора, заключил его в свои объятия и дал ему поцелуй мира. Потом Барбаросса взял папу за правую руку и вместе с нам пошел к алтарю. Там было ему преподано апостолическое благословение. На следующий день папа совершал мессу в богатой и пышно украшенной церкви святого Марка, а Барбаросса, сняв с себя все знаки императорского достоинства, исправлял обязанности сакристана.