Чтение онлайн

— Этот молодой человек не довольно рассудителен; он носит стекла No 4, которые тяжелее других; из кокетства, он требует, чтоб оправа была тонкая, как проволока, и я уверен, что он грубо обращается с очками, точно они из кованного железа. Если я ему это замечу, он рассердится; лучше я пошлю ему оправу покрепче.

Г-жа Луна нашла, что муж придумал прекрасно; но пятая пара очков подверглась участи четырех прежних. На этот раз, г. Л'Амбер рассердился докрасна, хотя ему не было сделано никакого замечания, и перешел к другому оптику, сопернику первого.

Но все парижские оптики точно сговорились ломать очки о нос бедного миллионера. Целая дюжина очков перебывала на нем. И что всего удивительнее, стальное пенсне, замещавшее их в дни междуцарствия, оставалось цело и невредимо.

Вы знаете, что терпение не было любимой добродетелью г. Альфреда Л'Амбера. Однажды, когда он неистовствовал над парой очков, топча их каблуками, ему доложили о докторе Бернье.

— Ну, вот! — вскричал нотариус, — вы пришли кстати. Чтоб чорт меня побрал, если я не околдован.

Взоры доктора обратились естественно на нос пациента. Но нос ему показался здоровым; он имел прекрасный вид и был свеж, как роза.

— Мне кажется, — сказал он, — что мы вполне здоровы.

— Я? Без сомнения, но вот проклятые очки не держатся!

Он рассказал в чем дело, и г. Бернье задумался.

— Тут дело не обошлось без овернца. Где у вас сломанная оправа?

— Тут, под моими ногами.

Г. Бернье поднял ее, осмотрел в лупу и ему показалось, что около полома золото точно посеребрено.

— Чорт возьми! — сказал он. — Иль Романье наделал глупостей?

— Каких глупостей он мог натворить?

— Он все у вас?

— Нет, он переехал. Он работает на заводе.

— Надеюсь, на этот раз у вас есть его адрес.

— Без сомнения. Вы хотите его видеть?

— Чем скорее, тем лучше.

— Разве есть опасность? А я между тем чувствую себя прекрасно.

— Сходимте раньше к Романье.

Через четверть часа, они остановились у ворот дома гг. Тальяд и Ко, в Севрской улице. Огромная вывеска, составленная из зеркальных кусков, указывала какого рода промышленностью они занимаются.

— Вот мы и пришли, — сказал нотариус.

— Как? Романье тут работает?

— Без сомнения. Я его и определил сюда.

— Ну, зло не так велико, как я предполагал. Но все-таки вы поступили ужасно неблагоразумно.

— Что вы хотите сказать?

— Сперва войдемте.

Первый, кого они встретили в мастерской, был овернец в одной рубашке, с засученными руками; он наводил ртуть на зеркало.

— Так и есть! — сказал доктор, — я это предвидел.

— Да что такое?

— Зеркала наводят при помощи слоя ртути, которая наливается на оловянный лист. Поняли?

— Нет еще.

— Ваше животное купается в ней по локти. Какое по локти, по самые подмышки...

— Я не вижу связи...

— Но ваш нос часть его руки, а золото обладает печальной способностью образовать амальгаму со ртутью, а потому у вас очки и ломаются.

— Чорт возьми!

— Впрочем, вы можете носить стальные,

— Мне все равно.

— В таком случае, вы ничем не рискуете, кроме отравления ртутью.

— О, нет! В таком случае пусть Романье займется чем-нибудь другим. Эй, Романье! Брось работу и пойдем с нами. Да бросишь ли ты, животное? Ты и не знаешь, чему подвергаешь меня.

На шум прибежал хозяин мастерской, Г. Л'Амбер важным тоном объявил свое имя и напомнил, что он рекомендовал этого человека при посредстве своего обойщика. Г. Тальяд отвечал, что он прекрасно помнит об этом. Именно, чтоб сделать приятное г. Л'Амберу и заслужить его благосклонность, он и произвел рабочего в наводчики.

— Две недели назад? — вскричал Л'Амбер.

— Так точно. Вам это уже известно?

— Даже слишком известно! Ах, разве можно так шутить такими священными вещами?

— Как? ...

— Нет, ничего. Но ради меня, ради самих себя, наконец в интересах всего общества, приставьте его к прежнему делу; или лучше, возвратите его мне, я его возьму от вас. Я заплачу, что следует, но время не терпит. По предписанию врача!.. Романье, мой друг, вы должны отправиться со мной. Вам не о чем заботиться; все мое — ваше!.. То есть, нет! Все равно, идите за мной. Клянусь, вы останетесь мной довольны.

Он едва дал ему время одеться и увел его, как пленника. Г. Тальяд и его работники почли его за сумасшедшего; добрый Романье поднял глаза к небу и, идя, раздумывал, чего-то еще от него потребуют.

О его судьбе рассуждали в карете, а он ротозейничал, сидя подле кучера.

— Милый мой пациент, — сказал доктор миллионеру, — не надо его упускать из виду. Я понимаю, что вы не держите его у себя в доме: его общество не из приятных; но не следует также, чтоб он жил далеко, а равно надо почаще справляться о нем. Наймите ему комнату в улице Бон, или в Университетской, неподалеку от своего дома. Пристройте его к делу менее опасному для вас, или же, еще лучше, дайте ему небольшую пенсию, не пристраивая его никуда; работая, он устает, подвергается опасности; я не знаю ремесла, где бы человек не рисковал своей кожей: случайность всегда близка! Дайте ему столько, чтоб он мог жить ничего не делая. Но в тоже время не следует, чтоб у него были лишние деньги. Он опять запьет, а вы знаете, что за этим последует. Сотня франков в месяц, при готовой квартире, вот все что ему требуется.

— Этого, быть может, даже много... не то, чтоб деньги были большие; но я дам ему столько, чтоб хватило на еду и не оставалось на выпивку.

— И так, четыре луидора в месяц, и выдавать их каждую неделю, по вторникам.

Романье предложили пенсию в восемьдесят франков в месяц; но на этот раз его пришлось уламывать.

— Только-то? — с презрением сказал он. — Не стоило для этого брать меня с Севрской улицы; я там зарабатывал три франка десять су в день и посылал деньги домой. Позвольте мне работать у зеркальщика, или дайте мне три франка десять су.

Пришлось согласиться, потому что сила была на его стороне.

Г. Л'Амбер вскоре увидел, что он поступил умно. Год прошел безо всяких приключений. Романье платили понедельно и постоянно следили за ним. Он жил тихо и честно, и не знал иных страстей, кроме игры в кегли. И прекрасные глаза девицы Ирмы Стеймбур с видимым удовольствием останавливались на белом с розовым оттенком носе счастливого миллионера.

Молодые люди танцевали всю зиму все котильоны. Поэтому их считали женихом и невестой. Раз, при выходе из итальянской оперы, старый маркиз де-Вилльморен остановил Л'Амбера в сенях: