Чтение онлайн

— В детском саду во дворе гуляют, если погода хорошая. А если плохая, в игровой комнате играют.

— Ну, я и говорю, вряд ли ты за минуту кого-нибудь увидишь. Ты вообще можешь попасть в другой город. Согласен?

— Согласен.

— Ну и что ты сделаешь за одну минуту, Иван Георгиевич?

— Ничего. Я не успею ничего сделать.

— А я успею. Спроси, что.

— Что ты успеешь, Николай?

— Я успею умереть. Удивил?

— Удивил.

— Если бы я умер в 10 часов 12 минут 25 февраля 2005 года, я бы не стал убийцей и горя никому не принес. И мама ходила бы ко мне на могилу и вспоминала, какой я был хороший парень, и плакала, что умер молодым, что не уберегла.

Сипа радостно вскрикнул и побежал. Он издалека увидел, что море выбросило на камни презерватив и женскую прокладку.

— Ну, не ожидал. И рядом лежат. Так странно.

Сипа посмотрел на море, в солнечную сейчас даль, помахал рукой кому-то там вдали. И улыбнулся, положил находки в карман.

— Буду коллекцию собирать. Вымою, просушу и разложу, где ветра нет.

Мы дошли до тупика, до Края Моего Мира. Вчерашний шторм набросал в скальные карманы много мусора.

— Иван Георгиевич, смотри, надписей сколько.

Сипа наклонился к размокшей коробке.

— «TRS Asia's Finest Foods BOILED CHICK PEAS in brine».Смешно?

— Нет.

— «INGREDIENTS: chick peas, salt, water».

Вслух произнеси: chick peas. Ну? «Chick» — цыпленок по-английски, и он «peas». Ссыт он, короче.

— «Ссать» по-английски «to piss», на слух похоже на «реасе» — по-английски «мир». A «chick peas» — это горох азиатский, у нас его называют «нут».

Сипа поднял фольгированную пачку.

— «СУП КУРЯЧИЙ 3 ВЕРМIШЕЛЛЮ». Опять у них про куриц. Но это уже про настоящих куриц и написано по-украински. Смешно тебе, Иван Георгиевич?

— Не очень, Николай.

— Давай мешки соберем и коробки всякие, и надписи будем читать вслух, и смеяться будем. Спроси, зачем?

— Зачем?

— В 30-е годы XX века диетологи утверждали, что три минуты искреннего здорового смеха заменяют стакан сметаны. Потом, правда, это утверждение было научно оспорено и осмеяно. Но ведь не просто так диетологи про сметану утверждали, наверное, были на то основания. Пусть не стакан, граммов 50 хотя бы, в нашей ситуации неплохая прибавка к рациону.

На Краю Моего Мира было холодно и страшно, и птиц не было ни одной ни в море, ни на скалах, ни на в небе, ни на льду тем более. Мы повернули обратно.

— Пойдем рыбу ловить? Я альбомчик полистал, написано, здесь водится голец. А голец — это семейство лососевых, красная рыба.

— Голец водится на Южном острове и на юге Северного. А мы вряд ли на юге, нас на север запихнули, и не просто на север, а на крайний север Северного острова.

— Иван Георгиевич, тебе кто-нибудь говорил, что ты по жизни пессимистом шагаешь?

Через час мы дошли до речки и поднялись выше по течению, до ледяного ущелья. И остановились у неширокой заводи. Сипа смотрел в воду. Я был готов ударить острогой.

— Жди, не шевелись, Иван Георгиевич. Голец семейства лососевых смотрит на нас из воды, он должен забыть, что мы двигались, он должен быть уверен, что мы камни.

Я не шевелился, в голове ни единой мысли, ругательства.

Вдруг между камнями мелькнула тень.

— Я говорил, полно гольца. Вот тебе красная рыба, бей!

Но тени мелькали, а рыбы я не видел. Наугад ткнул, не попал.

Сипа встал на колени, нагнулся, попытался схватить тень — раз, другой. После нескольких попыток ему удалось поймать кого-то скользкого.

— Зацапал вроде.

Сипа разжал пальцы, чтобы посмотреть, кого он вытащил из воды, и закричал от страха и гадливости: он поймал большую светло-серую многоножку. Он отбросил ее подальше, поторопился отмыть руку от слизи.

— Ты видел, Иван Георгиевич. Это не рыба. Вот тебе настоящая гадость. Ты посмотри на нее внимательнее. Она шевелится, гадина скользкая. Чайки лучше, даже червивые. Ты посмотри, посмотри!

Я не хотел смотреть на многоножку. Пока стояли и не шевелились, я заметил выше по течению разбросанные железки и пошел к ним.

Это были обломки самолета: еще один поплавок, покореженная лопасть винта, элерон.

Солнечный свет наискось, от вершины к подножию, пробивал ущелье, дрожал у ледяных поверхностей, колыхался слабыми зеленоватыми переливами.

В полупрозрачном теле ледника что-то темнело.

Я подошел вплотную к ледовой стене, залез метров на 20 вверх и увидел во льду самолет: бортовой номер «33» на защитного цвета железе и красную звезду в черной окантовке.

И Сипа залез.

— 33 — это две жопы. С таким номером катастрофа неминуема. Что, собственно, и подтверждает наша находка.

Я подобрал обломок стальной стойки, попытался долбить лед. Но стойка проржавела насквозь, сломалась.

— Иван Георгиевич, у меня идея. Давай достанем его и улетим. Но обязательно номер исправим. Мне нравится номер 18. Знаешь, почему?

— 1 — это член.

— Правильно. А 8?

— Не знаю.

— 8 — символ бесконечности, 1 — это член. Получается бесконечный такой член, который мы покажем с высоты.

— Кому покажем?

— Всем. С высоты. Ты согласен?

— Да.

По пути к гроту Сипа болтал ни о чем и смеялся.

— На шмоне контролерша эта, ты помнишь ее, дура. Мы разделись, а у меня встал. Она говорит: «Ты кому свой член показываешь?» Я говорю: «Всем, кто на него смотрит». А у нее железная линейка. И она этой линейкой — хуяк, с оттяжечкой. Я говорю: «Чем я виноват, у меня физиология!» А она: «Перед шмоном дрочить надо». А я: «У меня от онанизма грусть. Ты лучше таблеток дай от секса, дура!» А она меня линейкой не плашмя, а ребром. А я: «Зубами надежнее, дура. Кусай!»