Чтение онлайн

В Ярославле, разумеется, не обошлось без заговора. Заруцкий с Трубецким послали опытных злодеев «Обреска» да «Степанка» с заданием «како бы убити в Ярославле князя Дмитрея Михайловича Пожарсково». При большом скоплении народа убийцы нанесли удар, но промахнулись. Бог сохранил Заступника Отечества. Рану получил другой человек, да и то не опасную. Пожарский же пойманных злодеев помиловал, восхитив своим великодушием даже врагов.

А к Москве тем временем подходил Ходкевич. Ждать, оставаясь в стороне, было уже нельзя. Гетман шёл на прорыв, чтобы соединиться с осаждёнными в Кремле поляками. 27 июля Пожарский выступил из Ярославля во главе ополчения городов. Отойдя на 29 вёрст, он отпустил основную рать под начальством Минина и князя Хованского, а сам, взяв малую дружину, отправился в Суздаль. Там, в Спасо-Евфимьевской обители он, по обычаю русскому, помолился у гробов своих предков и далее поспешил в Троице-Сергиеву Лавру. «По всем данным, - пишет А.Д.Нечволодов, - именно в это время, он [князь Пожарский] и Козьма Минин получили благословение [Ростовского] Борисоглебского затворника Преподобного Иринарха, вручившего им для укрепления Нижегородского ополчения и одоления врагов свой медный поклонный крест».

Заслышав о приближении Пожарского, Заруцкий заявил, что не желает иметь дело с Земщиной, и побежал. «И пришед на Коломну, Маринку взяша и с Воренком, с ее сыном, и Коломну град выграбиша». Трубецкой же остался под Москвою, но тоже далеко не в дружественном расположении к Минину и Пожарскому.

Ходкевич был уже близко, и Князь Дмитрий Михайлович решил, не дожидаясь договора с казаками, идти наперерез гетману, чтобы прикрыть столицу с запада. 19 августа ополчение подошло к Москве, а 20-го Пожарский занял Арбатские ворота. Трубецкой звал его стать рядом с ним у Яузских ворот, но князь Дмитрий и Козьма Минин держались мнения - «вместе с казаками не стаивати». Тогда, говорит летописец, «Трубецкой и казаки начаша на князь Дмитрея... и на Кузьму и на ратных людей нелюбовь держати за то, что к ним в таборы не пошли».

«С какой целью, - задаётся вопросом И.Е.Забелин, - Трубецкой звал ополчение стоять в своих таборах у Яузских ворот, с восточной стороны, когда всем было известно, что Ходкевич идёт с запасами по Можайской дороге с запада, и следовательно, легко может пробраться прямо в Кремль, куда назначались запасы. Ясно, что здесь крылась измена... Видимо, Трубецкой всё ещё думал о королевиче и короле и вовсе не думал очищать Государство от поляков».

После всего сказанного можно не останавливаться на перепетиях дальнейших событий и жертвах, понесённых честным ополчением по вине Трубецкого и его атаманов - то смело мчавшихся на врага, то изменнически уклонявшихся от сражения, когда ополченцам требовалась их поддержка. Иногда же простые казаки (люди русские), видя лукавство своих начальников, не выдерживали и массами бросались на подмогу братьям. В итоге двухмесячных осенних боёв Ходкевич был отброшен от Москвы. Гонсевский бежал намного раньше, оставив гарнизон на пана Струся. Храбрый Струсь держался в Китай-городе до последней возможности. Но силы поляков уже истощились.

Трубецкой препирался с Пожарским о чести, требовал добычи для своих людей. Князь Дмитрий Михайлович не торговался. Он исполнял обет, данный всеми, кто отозвался на клич Минина, и для себя ничего не желал. Он сознавал свою силу, заключённую в благодати Божией, и это обращало его скромность в подлинное величие. Такими же, осенёнными благодатью, в большинстве являлись и его ратники. Казаки чувствовали силу духа «земцев» и постепенно покорялись ей.

Дни супостатов были сочтены. Голодные ляхи в Китай-городе, как потом обнаружилось, поели всех собак и кошек, после чего дошли до людоедства. Казаки избавили их от этой крайности греха и 22 октября (то есть 4 ноября по новому стилю) взяли Китай-город. В Кремле интервенты продержались ещё месяц. Но в тот день (22 октября), ввиду крайней нужды они выпустили из плена жён боярских и малых детей.

На боярынях было много мехов и драгоценностей. Паны польские не унизились до грабежа женщин. Зато казаки с жадностью взирали на изнурённых, голодных боярских жён. Князю Дмитрию и Козьме Минину стоило больших трудов не допустить грабежа страдалиц, освобождённых из неволи. «Князь Дмитрий же... прият жены их честно проводи... Казаки же все за то князь Дмитрея хотеша убити, что грабить не дал боярынь».

Во второй половине ноября «литовские ж люди, видя свое неизможение и глад великий, и град Кремль здавати начаша». После сдачи Кремля на свободу вышли все узники, и среди них совершенно больные князья Ф.И.Мстиславский и И.Н.Романов, искалеченный ещё в застенках Годунова. Вместе с Иваном Никитичем вышел его племянник, будущий Царь Михаил Феодорович. Вышла и матушка, инокиня Марфа, не пожелавшая расстаться с сыном, когда выпускали остальных боярынь. Не хватало лишь отца. Митрополит Филарет оставался в польском плену.

После освобождения мать и сын Романовы уехали в Кострому, в свои вотчины и в милый их сердцу Ипатьевский монастырь, где провели затем четыре месяца. Там, в Ипатьевском монастыре, они молились чудотворному образу Богородицы Феодоровской. Этой иконою 14 марта 1613 года архиепископ Феодосий благословил юного Михаила идти царствовать в Первопрестольную. А в самой Москве на следующий день после сдачи поляков произошло знаменательное событие.

27 ноября 1612 года от церкви Иоанна Милостивого на Арбате крестным ходом двинулось ополчение городов. Навстречу ему, от Казанского храма, что за Покровскими воротами, вышел крестный ход казаков. Когда обе процессии, в окружении тысяч москвичей, сошлись на Красной площади, и доблестный Троицкий архимандрит Дионисий начал служить молебен у чудотворной Казанской иконы, тогда из Спасских ворот Кремля духовенство вынесло образ Богоматери Владимирской, увидеть который многие уже не чаяли.

Рыдания и ликующие крики огласили Красную площадь. Так состоялась историческая встреча двух величайших святынь нашей Отчизны: Владимирской иконы, освящающей центр Державы Православия, и «Заступницы Усердной»– образа, который со дня обретения своего в Казани хранит наш восточный рубеж.

Напомним, что север и юг Святой Руси пребывают под покровом Божией Матери, явленном в образах, соответственно, Тихвинской и Иверской икон. С запада же Россию заступает Смоленская Одигитрия (Путеводительница).

Казанский образ, наряду с Донской иконой (знаменем победы в Куликовской битве) и с Феодоровской - святынею Царского дома Романовых, особо почитается Православным Русским воинством. А в память очищения Москвы от поляков 22 октября (4 ноября), когда был взят Китай-город, установлен второй церковный праздник Казанской иконы Пресвятой Богородицы.

ОСвобождённая Москва ликовала. Но не было среди участников тех торжеств Святого патриарха Гермогена, автора знаменитого тропаря и службы Казанской иконе; не было Скопина-Шуйского и других героев, отдавших жизни свои за Отечество, за избавление Москвы от супостатов.

Сдавшихся поляков заключили, чтоб затем обменять на Русских, томившихся в польском плену. Высокородный князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, оказавшись в Кремле, тотчас занял дворец Годунова и там барствовал, распустив своих казаков по городу. Те, получив добычу, ударились в гульбу. Пожарский же и Минин из своих ополченцев организовали стражу и поддерживали в Москве порядок, чтобы не было ни грабежей, ни мародёрства. Сами они скромно поселились на Арбате, в Воздвиженском монастыре, и там, вместе с Земскими людьми, занялись подготовкой Собора для избрания Царя и устройства Государства.

Казаки быстро спустили свою добычу и начали бунтовать. Им раздали ещё кое-что, они прогуляли и это. Но скоро и казакам, и всему воинству нашлась боевая работа.

По настоянию своих панов Сигизмунд выступил на выручку уже сдавшемуся Струсю. Набрав 3000 немецких наёмников в Литве и 1200 всадников польских под Смоленском, король под Вязьмою соединился с гетманом Ходкевичем и осадил Волок-Ламский. На Москву Сигизмунд послал молодого Жолкевского (сына гетмана), которого там побили. А самого короля под Волоком отразили атаманы Марков и Епанчин. Тогда, говорит летописец, «король же видя мужество и крепкое стоятельство Московских людей и срам свой... пойде наспех из Московского государства: многия у нево люди Литовския и Немецкия помроша с мразу и з гладу». Так бесславно завершилась польская интервенция.