Чтение онлайн

Ломпатри протянул руку к свитку, но Вандегриф остановил его, попросившись зачитать указ вслух. Ломпатри находился в изрядном смятении. Гадать о содержании указа он даже не пытался. Подумав, он решил, что от прочтения наказа Хорада во всеуслышание хуже ситуация стать никак не могла.

Вандегриф повернул замок на латунном футляре и развернул свиток.

— Писано от третьего дня вьюговея, лета семьсот четвёртого, — начал Вандегриф, — во стольном граде Анароне, именем короля и законного правителя Атарии, его величества Хорада Атари, сына Зигуда Атари. Повелеваем сим указом всем вассалам нашим и их вассалам, а также прочим подданным земли атарийской и всей черни исполнять волю нашу о нижеследующем. Памятуя о распре нашей с рыцарем Ломпатри Сельвадо, сыном Лера Сельвадо владыкой провинции Айну, после коей, Ломпатри лишён был титула и земель, сообщаю о нашей воле вернуть господину Ломпатри его титулы, награды и земли и считать их его собственными в той же степени, в коей они ему причитались до недоразумения, произошедшего семнадцатого дня ветрозима лета семьсот третьего в стольном граде Анароне на приёме в честь жреческого празднества по случаю Чернодня. И дабы впредь и отныне именовали вся господина Ломпатри рыцарем благородным и верным нам и дань по провинции Айну сносили в его руки чрез указчика али непосредственно. Велим сий указ наш сказывать всяким людям в границах атарийский и за пределами их вслух, и кликать его по многие дни, дабы людям всех сословий ведом был. Смевшим прилагать к рыцарю Ломпатри иной чин и глаголать об нём как о безземельном, волею нашей велим сеч прутьями или наказывать в соответствии с титулом и положением. Следовать вечно, либо по смене воли короля Атарии Хорада или же их наследников.

Вандегриф смолк. Ломпатри, да и все остальные сидели как рыбы. Вандегриф аккуратно положил свиток перед Ломпатри, чтобы тот сам взглянул на постановление короля. Рыцарь схватил свиток и жадно пробежал по нему глазами. Затем он сложил его и оглядел всех присутствующих.

— Я рыцарь! — спешно прошептал он. — Я снова рыцарь! Я опять рыцарь! Моя Илиана! Ты слышала это?

Ломпатри подбежал к Воське, потряс его за плечи и повторил ему прямо в лицо эти же самые слова. Потом он поспешил к Закичу и снова сообщил ему это невероятное известие. Потом он показал свёрток нуониэлю, который ответил ему тёплой улыбкой, говорящей о том, что он ничего не понимает в происходящем. Наконец, Ломпатри подбежал к Вандегрифу и крепко обнял его.

— Я рыцарь, — самозабвенно произнёс Ломпатри, на плече Вандегрифа.

Тот лишь холодно похлопал его по спине.

— Это указ Хорада, — сказал Вандегриф. — Приказ моего господина совсем иной. А, как вам известно, сюзерен моего сюзерена — не мой сюзерен.

Глава 6 «Идэминель»

Где же искать этот чудесный цветок идэминель? Говорят, в иных краях Эритании его разве что ленивый в чай не добавляет. Но есть места, где про такое диво и не слыхивали. А сколько имён у этого чуда в разных концах света! Пастухи зелёных холмов Айседолиса называют его симониль. Далеко на севере, где-нибудь в Симпегалисе, степные охотники рассказывают о цветке по имени аярис. На западных берегах Найноэльского моря, в Вирфалии, если зайдёт разговор о чудесах да сказках, то старики и бабки непременно обмолвятся об ископыти лучигрёзной. «Почему ископыти?» — спросят слушатели сказок и небылиц. «Да потому что если и находят это чудо, то лишь в ямках от удара копытца», — ответят старцы. Причём копытца не первой попавшейся клячи, а зверя редкого, невиданного — Индрик-зверя. Каждый о нём в Троецарствии знает, и каждый о нём слышал. А кого ни спроси — никто не видел. Да и сам цветок найти — уже большая удача. Прекраснее растения вряд ли сыскать: от праздного взора оно хорошо укрыто. Различить его среди густых лесных трав или луговых кочек можно лишь под вечер или рано утром, когда солнце у самого горизонта, и его косые лучи задевают только самые кончики травинок. Если это вечер, то земля, нагретая днём, начинает отдавать нарастающей ночи своё тепло, и трава покрывается влагой. Утром же, холодная земля теплеет и на траву выпадает роса. Когда лучи молодого солнца только коснуться капель росы, они засияют на идэминеле ярче и прекраснее, чем на прочих травах и цветах. Его стебелёк и листья тонки как шёлк и прозрачны как чистый озёрный лёд. Кажется, будто по его водянистому телу разлита лишь маленькая капля той зелёной жизни, которой налиты прочие растения лугов и лесов. Сам цветок — небольшой шарик, обрамлённый тоненькими, острыми, завивающимися лепестками, блестит росою пуще всего. Но как только роса испаряется, а на идэминеле это происходит за считанные мгновения, прозрачный цветок буквально ускользает от взора. И даже зеленоватый оттенок в его теле уже невозможно различить на фоне прочей травы. Стоит моргнуть, и запросто потеряешь его из виду.

Нуониэль этот цветок нашёл. Ямка-копытце оказалась шагах в пятидесяти от крайних домов деревни. Здесь, на склоне холма, солнечные лучи плавно скользили сверху вниз, освещая всё больше и больше зелени. Нуониэль стоял в своём потрепанном плаще прямо на склоне и пристально наблюдал за блеском росы. Веточки лиственницы на голове теперь выглядели совсем по-осеннему. Если же не обращать внимания на такие локоны и на ресницы, похожие больше на траву, нежели на волоски, лицом нуониэль очень походил на человека. Это было лицо пожилого мужчины, испещрённое неглубокими морщинками. По людским меркам он выглядел лет на шестьдесят, а может и того меньше. Его лицо не хранило отпечатков тех недугов, которыми в таком возрасте обычно страдают люди ленивые и неповоротливые. Угловатые черты скул, подбородка и лба выдавали в нуониэле существо здоровое и полное жизни. Глубоко-посаженые глаза казались весёлыми: вискам от них веером отходили маленькие морщинки. Вероятно, раньше он часто улыбался, смеялся и вообще всегда оставался жизнерадостным. Но если его здоровье было таким крепким, а нрав бойким, то и в семьдесят лет и в восемьдесят по людским меркам он мог бы выглядеть почти так же как сейчас. Его возраст выдавала не столько утратившая гладкость кожа, сколько взгляд и весь его образ в целом. Завидев такого, наблюдательный человек сразу сказал бы, что этот нуониэль повидал немало холмов, а восходов солнца и того больше. Да и цветок идэминель он, похоже, находил не раз.

За последние дни нуониэль почти оправился от раны. Теперь он спокойно ходил, без проблем поворачивал голову и прекрасно ел. Лишь при перевязках, которые делал Закич, нуониэль испытывал сильную боль и терял сознание. Что до памяти, то она к нему так и не вернулась. Даже обрывки прошлого не всплывали больше во тьме забытья.

Нуониэль подошёл к сверкающему месту, присел и развёл руками траву. Снизу ему в лицо ударил свет, переливающийся, будто солнечные зайчики на поверхности буйного каменистого ручья. Глядеть на это прекрасное зрелище — одно удовольствие. Ощущение того, что свет, засиявший лишь мгновение назад, сначала будет становиться ярче, но уже через миг начнёт тускнеть и вскоре совсем погаснет, заставляло затаить дыхание и, не отрывая глаз, взирать на переливы. Красота, которая неминуемо закончится ещё до того, как успеваешь ей всецело насладиться, мнится ещё прекрасней. А если знаешь ещё до встречи с подобной красотой, что время, отведённое на любование, будет исчисляться мгновениями, в тебе зарождается грусть, которую может одолеть, пускай даже на короткий срок, лишь эта самая ускользающая красота.

— Нашёл! — услышал нуониэль со стороны деревни. По земле пошла дрожь от тяжёлой поступи деревенских мужиков. Не успел нуониэль опомниться, как его обступили несколько человек, жадно вглядывавшихся в длинные, тоненькие лучи света, брызгавшие беспорядочно во все стороны из цветка, между рук сказочного существа. Среди подбежавших оказался и Мот. Он сразу же упал на колени перед цветком и протянул к нему руку. В тот момент, когда Мот чуть не коснулся цветка пальцами, чтобы сорвать, нуониэль остановил его.

— Пусти! — закричал Мот, высвобождая свою руку из крепкой ладони нуониэля. — Все колени вчера стёрли себе, в поисках этой ископыти! Всю округу на корячках обползали! Кто-нибудь, принесите флягу иль другой сосуд!

Затем он снова потянулся за цветком, но нуониэль опять не позволил сорвать такую прелесть. Тогда Мот не сдержался и оттолкнул нуониэля. Сказочное существо упало на спину, а когда поднялось, увидело, как Мот держит в руке тускнеющий стебель.

— Зачем же ты так, Мот? — испуганно спросил молодой крестьянин Молнезар. — Он же калека. Ан как зашибёшь?

— Да пропади ты пропадом, Молнезар, тварюга подземная! — выругался Мот, замахнувшись на парня. — За каплю нектара этой ископыти я и свою Унди выкуплю и Всенежу твою. А если повезёт, так и вообще всех полонённых. Ну, где там?

Подбежал пастушок Еленя в своей широкой соломенной шляпе. Тот самый, с коровой, кто первым увидел путников накануне. Он подал Моту маленькую глиняную бутылочку, размером меньше детского кулачка. Мот осторожно сдавил стебель цветка, которого уже почти не было видно в его руках. В бутылочку побежали капельки, ничем не отличающиеся от росы. Закупорив сосуд, Мот стряхнул с руки уже невидимый цветок и направился обратно к деревне. Остальные мужики только кинули на нуониэля хмурые взгляды и последовали за Мотом. Нуониэль же просто смотрел вслед удаляющимся и слушал, как они обсуждали произошедшее. Кто-то радовался тому, что увидел идэминель, другой уже строил планы, как они будут торговаться с похитителями их детей. Крестьянин Молнезар, над которым уже успели посмеяться, пытался донести до своих земляков какую-то сложную мысль, вертевшуюся у него в голове. Однако, по скудоумию, никак не мог подобрать слова. Он говорил о нуониэле, его веточках на голове, полевых цветах и связи между всем этим. Говорил он спешно, сумбурно. Мужики не слушали его, а только смеялись в ответ. Уже подходя к домам, Молнезар махнул на них рукою, потом глянул на нуониэля и пошёл к своей избе. На его пути тут же вырос Воська. Слуга рыцаря заговорил так громко, что даже нуониэль на склоне холма всё услышал.

— Добрый человек, — обратился к селянину Воська, — не ссудишь мне кожаных лоскутков господину на доспех латный?

Молнезар выпучил глаза на Воську, и тому пришлось повторить свою просьбу. Но расстроенный крестьянин и на слугу рыцаря махнул рукою, а затем поспешил прочь.

— Господин нуониэль! — окликнул его Воська. — Собирайтеся сюда наверх: покушаем и — в обратный путь. Сегодня отправляемся домой! Вот глянете, какой у господина Ломпатри з'aмок — сразу ахнете!

Он покрутился, не зная, куда ему теперь идти, потому всплеснул руками, выругался и скрылся за избами. Теперь, когда все исчезли, нуониэль заметил, что у крайней избы на завалинке тихо сидит Закич. Вероятно, он уже давно там обосновался и наблюдал за происходящим, не привлекая внимания. Закич, этот грубый и, порой, резкий человек, на самом деле был добрее, чем могло показаться. Его слова звучали обидно, но по лицу Закича любой понял бы, что этот человек способен сострадать, как никто иной. Ведь именно Закич, пуще прочих спутников, старался сохранить нуониэлю жизнь. Когда Воська и Ломпатри просто беспокоились, Закич скакал по Дербенам в поисках синего вереска. Теперь же он сидел и беспристрастно следил за тем, как существо с перебитым горлом швыряют на землю.

Нуониэль подошёл к нему, и некоторое время стоял, глядя в глаза. Тот спокойно разглядывал белый бинт на шее нуониэля.

— Вот такие дела, приятель, — сказал Закич. — Что тут скажешь? Для кого-то з'aмок — это тёплый завтрак при свечах, подле тёплого камина, а кому-то и темница с крысами и мокрыми кандалами. Тебе, видать, второе достанется. Не знаю, как там у вас в нуониэльском царстве-государстве, но тут, если у тебя нет родословной или звонкой монеты, то помрёшь тем, кем родился. Коль родился в семье травника — быть тебе тоже травником. Появился на свет в хлеву — будешь коневодом. Ты думаешь, я коневод? Ан вот и нет! Грош цена тому, что пошёл по свету в поисках счастья. Даром потратил молодые годы, а последние медяки ушли на то, чтобы освоить письмо и чтение. Что и говорить: зря три года трудился подмастерьем у чокнутого скотского лекаря. Каликом перехожим не стал. Даже хожалым никто не назовёт. Жрецом тоже не заделался — одного умения читать мало оказалось. Да и врачевать толком не умею. По правде сказать, только тебя, господина нуониэля, я и поставил на ноги. Да и то в толк не возьму, как это вышло. Помереть ты должен был, господин наш. А отчего не помер? Глянь сколько проблем теперь! Иль вы, зверушки, все такие, что сначала — хоть вперёд ногами выноси, а через седмицу будете егозой скакать? Может на вас всё как на собаках заживается? Не знаю я ничего, зверушка ты наш. Только вот нутром чую, что в твоём спасении моей заслуги нет. Да, сумбурно сказал. А ты уж теперь сам думай.

Закич поднялся с завалинки и пошёл к колодцу, где уже стояла запряжённая телега. Перед тем, как исчезнуть за избой, он остановился и снова глянул на нуониэля.

— А с ископытью ты лихо дал! — сказал он с улыбкой. — В миг нашёл! Не видал я такого ещё. Ай да господин нуониэль!

Разговор Ломпатри и Вандегрифа, начавшийся накануне вечером, затянулся чуть ли не до самого утра. Рыцари пили деревенский мёд и вспоминали родные края. Иногда они возвращались к вопросу, касающемуся их нынешнего положения, но каждый раз обсуждение превращалось в томление по близким сердцу холмам, дорогам, лесам и лугам Атарии. Несвежий мёд со дна кувшина казался таким сладким, когда один из рыцарей говорил о родных местах, запавших в душу, а собеседник вспыхивал счастьем оттого, что и сам бывал там и видел эти облака и слышал этот ветер, листающий книги зелёных рощ и плавающий в волнах золотистых нив. А если в этой тёмной горнице покосившегося и давно остывшего от сырости дома всплывало имя, знакомое обоим рыцарям, то пропадала и ночь, и пыльные лавки вдоль стен, и храп Воськи в соседней комнате. Всё вокруг превращалось в небыль — предметы, еле-заметные в свете восковых свечей, расплетались на тонкие белые нити и исчезали в тумане времени, словно воспоминания. И стол, и свечи и сам полночный разговор хоть и происходил наяву, уже был для обоих рыцарей всего лишь воспоминанием о тяжёлых днях невзгод и скитаний.