Чтение онлайн

— Сочту за честь! — ответил Вандегриф по форме. — Это будет бой не из лёгких. Точное количество разбойников неизвестно. В отряде только один знаком с военным ремеслом. Если цель разбить врага и сберечь крестьянин, мы могли бы сначала заманить…

— Прошу к исполнению, господин Вандегриф, — приказным тоном повторил Ломпатри. — Делайте, как я велю, и учитесь. У меня были сотни подобных ситуаций, сотни засад, десятки переправ и бесчисленное множество сражений. Беречь крестьян — не цель. Это способ ведения боя.

— И всё же терять людей сейчас… — начал Вандегриф, но Ломпатри тот час перебил его.

— Я был командующим целого войска! — крикнул захмелевший рыцарь. — Девять из десяти солдат под моим началом умирали! При этом я считался лучшим. В Троецарствии люди умирают! Так что спуститесь с облаков и возьмите в руки меч; вы становитесь мягким.

Вандегриф, не ответив, откланялся. Когда он был уже у портала, Ломпатри снова обратился к нему.

— Господин рыцарь, что вы думаете об этом типе, в белой мантии и с двумя мечами на поясе, о котором говорил жрец Наимир?

— Сдаётся мне, господин Ломпатри, это один из Белых Саванов, воинов из Варварии.

— Мой прадед рассказывал о них, — ответил Ломпатри, не отрывая взгляда от скульптуры.

— Значит, вашему прадеду Геринелю Сельвадо очень повезло, — произнёс Вандегриф.

— Я не позволяю никому предполагать, что победы моего деда — это всего лишь везение: мой прадед — великий воин. Но здесь я с вами не поспорю — ему очень повезло. Всем, кто пережил те нашествия, повезло несказанно. Завтра нам тоже пригодится везение. Бандитов может статься гораздо больше, чем говорили жрецы. Да, господин, всё хотел узнать у вас: что здесь начертано? — спросил Ломпатри, указывая на замшелую руническую надпись под статуей.

— Письмена старые, господин рыцарь. Узнаем, — пообещал Вандегриф, с грустью вздохнул и скрылся за дверью.

Предрассветная мгла только-только начала редеть, а все приготовления к бою уже завершились. Отцы — крестьяне Мот, Кер и Влок — мёрзли в заиндевелой траве, сразу за распаханными делянками жрецов. Чуть поодаль от них за деревянными бочками для навоза прятались Вандегриф и Навой. Лучник Атей тоже схоронился так, что никто его не видел. Но каждый из отряда знал — парнишка где-то рядом и держит свой лук наготове. Вандегриф, как и наказал командир, всё растолковал молодому стрелку. Тот слушал рыцаря молча, а потом обещал всё сделать правильно. Молнезар, которого теперь все кликали Женихом, охранял калеку Акоша. Вместе с сыном Навоя Еленей, они мёрзли на башне, не спуская глаз с Главаря. Только пламя из железных корзин спасало их от холодного ветра, властвующего на такой высоте, откуда были видны горная цепь Чнед и силуэт самого Дербенского Скола. Нуониэль с Воськой коротали время в разрушенном храме. Воське пришлось развести костёр возле своего господина: Ломпатри, несмотря на холод, продолжал сидеть возле огромного изваяния и рассматривать каменную плиту с рунической надписью. Нуониэль расположился возле входа — огромной арки, заколоченной дубовыми брусьями. Оттуда он наблюдал за двумя каменными столбами — развалинами врат; они хорошо просматривались сквозь потерявший листву яблочный садик. Отсюда виднелся и теплящийся костерок Закича, который мёрзнущий коневод развёл прямо у крыльца жилища жрецов. Коневод сидел у двери запертой на засов, подложив под мягкое место потрёпанных соболиных шкур Кера, которые тот уже и не думал продавать жрецам. Сами жрецы со слугой Челиком, грустили взаперти, ожидая своей участи. Настроение у служителей Учения было скверным. Только пухлый жрец Бова старался не унывать. Он сидел поодаль от всех, прислонившись спиной к входной двери, за которой в такой же позе расположился коневод.

— Проснулись голуби, — сказал Закич, не зная, что уши Бовы находились в двух вершках от его собственных ушей.

— Аж но проснулись? — спросил его Бова из-за двери.

— Воркуют, — ответил Закич, не удивившись, а даже обрадовавшись, что в утреннем морозце он оказался не так одинок, как думал.

— Это с прохлады. Звукам на прохладе вольн'o. Летят быстро и далёко, — мечтательно отвечал Бова.

— Отколь знаешь?

— Был у нас в граде стольном Идрэне жрец один. Трактат — три сотни листов! И всё о звуках да о голосах. Писал, что по холодам звуки далече слышны, а по зною наоборот, где рождаются, там и мрут. Никуда не летят. Наши его Ушаком прозвали.

— С чего же они его так?

— Видать с того, что об ушах всё писал, — рассмеялся Бова. — А у нас в касте у каждого своя кличка была.

— Тебя-то как кликали? — спросил Закич.

— Ан сам не смекнёшь! — усмехнулся Бова.

— Бовка-толстяк? — предположил Закич.

— Угадал! Бова Пухлый. Злой ходил! Аж самому теперь страшно. Нынче как вспомню — даже совестно.

— Чего же тут совестного? Тебя мать как нарекла? Бовий или Бова, если кратко. Так что же тут совестного, если тебя прочие зовут не по правде, а по прихоти своей?

— Да в том-то и дело, брат, что человек не таков, каким его родные прозвали, а таков, каким его кличут чужие люди, — сказал Бова.

— Эк ты сказал, — удивился Закич.

— Как трактат закончил и «жреца» получил, зараз перестали «пухлым» величать, — продолжил Бова.

— Как озаглавил?

— Трактат Бовия Базиля «Свет и Цвет», — гордо произнёс Бова, улыбаясь, как ребёнок, при виде мамы. — Ты уж не серчай за то, что я на тебя так кинулся из-за мирафимовой книги. Уж очень хочу прочесть эти «Размышления о перенаправлении солнечных лучей». Хоть одним глазочком!

— И то верно! Звездочёт Мирафим хорош, — согласился Закич. — Даже в переводе Вессибини Тучо.

— Перевод был всего в одном экземпляре. Жаль, что пропал. Всё бы отдал, чтобы сравнить его записи с моим трактатом.

— Помню там одно такое место, — начал Закич, — где Мирафим описывает чудо-устройство-приспособление. Назвал он вещицу ту «Дальнозор». С помощью того устройства увидеть можно всё, что пожелаешь. Слушай как! Мирафим брал чистый горный снег и превращал его в пар на огромном очаге. Затем пар тот, неким образом собирал в бочку. В бочке пар превращался в воду. Воду эту чистую-пречистую Мирафим разливал в несколько тарелок, разных форм. Тарелки те ставил на мороз до тех пор, пока вода не обернётся льдом. Лёд у звездочёта выходил прозрачный, как сам воздух. Позже, он этот лёд из тарелок доставал. Получались у него экие выпуклые ледяные блины. Расставлял он их на ребро в одну линию и накрывал чёрной материей. Выходила, значит, у Мирафима некая труба, в которой сидели эти ледяные блины. На обоих концах трубы — дырочки. Так вот если в такую трубу с одного конца поглядеть, то всё, что с другой стороны трубы будет — всё видать. Направишь на лес, который за версту — каждое деревце разглядишь. Поставишь трубу эту столбом, ляжешь под неё и смотри на голубые звёзды. Только они не далёкими точками окажутся, а огромными блинами с луну размером!

— Ай, беда! — простонал Бова. — Чувствую, что дельно говоришь, но ничего не ясно. И представить себе не могу ни трубу, ни блины ледяные, ни тарелки. И это токмо трошки ты рассказал. А сколько там Учения во всей книге! Найти надо книгу! На словах такое и не объяснишь!

— Особенно если это слова Вессибини Тучо! — заметил Закич. Бова тут же засмеялся.

— Книга Мирафима, — мечтательно произнёс Бова. — Она ведь ценой тысячи три золотом. Если не четыре. Или даже четыре двести. Коневод, молви, ты книгу умыкнул?

— Да что же вы меня с этой книгой! — прокричал Закич, а потом сам испугался тому, насколько громко прозвучал его голос в предрассветном морозце.

— Полно! Более не стану, — пообещал Бова. — Коневод, ты не взыщи; позабыл, как звать тебя.

— Закичем.

— А чужие люди как прозвали?

— Колбасником, — махнув рукою, ответил Закич, стеснительно ухмыльнувшись.

— Закич Колбасник? — не на шутку удивился Бова. Закичу даже показалось, что он там за дверью встал и повернулся в его сторону.

— Эх! — снова махнул рукою Закич. Внезапно, у него на душе стало легко как никогда ранее, при упоминании этого обидного прозвища. — Рассказать — не поверишь! Жил у нас мясник — колбасных дел мастер. А дочка у него росла, ммм…

Ночь незаметно превратилась в утро. Небо скрывала пелена белёсой дымки, подёрнутая далёким и остывающим солнцем. На землю сошёл густой туман, а ледяная инеевая корочка, покрывавшая чернозём, потемнела и начала оттаивать. Сделалось теплее, но от сырости, пришедшей с туманом, людям стало зябко. Вандегриф и Навой, сидевшие за бочками, продрогли до костей. Тогда Вандегриф увидел, как из травы за делянками поднимается пар — дыхание крестьян. Опытный глаз мог бы заметить их с дороги даже в таком тумане. Вандегриф в полном боевом облачении попытался встать. Но доспех оказался очень тяжёлым, поэтому Навою пришлось помочь рыцарю подняться. Они пошли к Отцам, и Вандегриф приказал всем придумать себе повязки на лицо, чтобы сдерживать пар. После этого рыцарь направился к стойлам, где Навой помог ему водрузиться в седло. Теперь Вандегриф, закованный в броню, восседал на верном коне, а в руках держал свой длинный меч.