Чтение онлайн

За пять минут, я дико уломал Алекса ломитца прямо щас. По моему гениальному плану, нам предстояло до темноты добратца до места и при свете кастроф начать раскопки. В рай­оне 04 утра, я предполагал отобрать самое ценное и замести следы. Потом мы планировали, сделать вид, что это место об­наружили только сейчас!...

...... К сожалению, быстро отправитца в путь нам не уда­лось, велосипед Светы, был с пробитым задним колесом. Нам пришлось его дико склеивать «МОМЕНТОМ» — новым изобретением СССР. Одним словом, мы выехали на просё­лочную дорогу, только в районе 23-00. Путь был не близкий, дорога ухабистая и непривычная езда на гружённых великах, вскоре ацки измотала. В районе 24-00, стало темнеть. Мы еха­ли при свете фанарикоф, и вскоре вконец заэблись! По моим прогнозам дорога делала ацкий крюк, и я предложил сокра­тить её, проломитца прямиком через ночную мглу

Мы прошли через поле и вскоре взобрались на холм, но вместо ожидаемой знакомой равнины с дубовым леском и низенькой разрушенной церковью, я увидал совершенно дру­гие, не известные места. У моих ног тянулась узкая долина; прямо, напротив, крутой стеной возвышался густой осинник. Я остановился в недоумении и оглянулся по сторонам...

— Эге! — подумал я, — да мы совсем не туда попали: «ка­жись слишком забрали вправо», — и, сам дивясь своей ошиб­ке, мы проворно спустились с холма. Меня тотчас охватила неприятная, неподвижная сырость, точно я вошел в погреб; густая высокая трава на дне долины, вся мокрая, белела ров­ной скатертью; ходить по ней было как-то жутко. За пару ми­нут мы промокли до нитки!

Но самое жуткое было тащить, по такой траве — гружён­ные велосипеды со скарбом. Мы поскорей выбрались на дру­гую сторону холма и пошли, забирая влево, вдоль осинника. Летучие мыши уже носились над его заснувшими верхушка­ми, таинственно кружась и дрожа на смутно-ясном небе; рез­во и прямо над нами пролетел в вышине запоздалый ястре­бок, спеша в свое гнездо. Мне было самому дико страшно, и я не хотел, чтоб Алекс тоже здрефил и например, устроил па­нику. Вощем, приходилось постоянно напускать на себя де­ловой вид:

— Ага, ага! Отлично, отлично, тащемта, щас выйдем на тот угол, и тут сразу начнётца дорога. Вощем, тёмные силы нас запутали, например, с километр крюку дали, а по просё­лочной дороге сократили 7 км! Выгода ощютимая!

Мы, наконец, добрались, до угла леса, но и там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты, а за ними, далеко-далеко, виднелось пустынное поле. Я опять ос­тановился.

— Что за фигня?.. Да где же мы?» Я стал припоминать, как и куда ходил в течение прошлых дней раскопок...

—Э! да это те кусты! — воскликнул я наконец, — точно! Вон это, должно быть, та самая роща... Бля! Да как же это мы сюда зашли? Так далеко?.. Странно! Алекс, а ты куда смот­ришь?! Теперь опять нужно вправо взять!...

Я пошел вправо, через кусты, а Алекс за мною. Между тем ночь росла, как грозовая туча; казалось, вместе с вечер­ними парами отовсюду поднималась и даже с вышины ли­лась темнота. Мне попалась какая-то, заросшая дорожка; я отправился по ней, внимательно поглядывая вперед. Все кру­гом быстро чернело и утихало. Небольшая ночная птица, не­слышно и низко мчавшаяся на своих мягких крыльях, поч­ти наткнулась на меня и пугливо нырнула в сторону. Я вышел на опушку кустов и побрел по полю. Вскоре, мы уже с трудом различали отдаленные предметы; поле неясно белело вокруг, а за ним, с каждым мгновением надвигаясь, громадными клу­бами вздымался угрюмый мрак. Глухо отдавались наши шаги в застывающем воздухе, а побледневшее небо стало опять синеть, но, то уже была синева ночи. Звездочки замелькали и зашевелились на нем. К сожалению, то я, было принял за рощу, оказалось темным и круглым бугром...

— Да где же это мы?» — повторил я в негодовании вслух, остановившись в очередной раз, вопросительно посмотрев на Алекса.

Мне стало совестно перед ним, и отчаянно устремив­шись вперед, словно вдруг догадываясь, куда следовало идти, обогнул бугор и очутился в неглубокой, кругом распаханной лощине. Странное чувство тотчас овладело мной. Лощина эта имела вид — почти правильного котла с пологими боками; на дне ее торчало стоймя несколько больших, белых камней, — казалось, что они сползлись туда для тайного совещания, — и до того в ней было всё так глухо, плоско и уныло, что серд­це у меня сжалось. Какой-то зверок слабо и жалобно пискнул между камней. Мы поспешили выбраться назад на бугор. До сих пор я все еще не терял надежды сыскать дорогу; но тут я окончательно удостоверился в том, что мы ацки заблудилсь, и, уже нисколько не стараясь узнавать окрестные места, поч­ти совсем потонувшие во мгле, я пошел тупо наугад...

Мы ломились так, около получаса, с трудом переставляя ноги. Казалось, отроду не бывал я в таких пустых и страш­ных местах: нигде не мерцал огонек и не слышалось никакого звука. Один пологий холм сменялся другим, поля бесконеч­но тянулись за полями, кусты словно вставали вдруг из земли перед самым носом. Мы все шли и шли, я уже был готоф прилечь где-нибудь до утра, как вдруг очутился над страш­ной бездной!

Я быстро отдернул занесенную ногу и, сквозь едва про­зрачный сумрак ночи, увидел далеко под собою огромную равнину. Мелкая река и озеро огибали ее уходящим от меня полукругом, а стальные отблески воды смутно мерцая, обо­значали ее теченье. Холм, на котором мы находились, спус­кался почти отвесным обрывом прямо подо мною, а равнина, возле реки напоминала неподвижное темное зеркало. Вско­ре, под самой кручью холма, я приметил горящие красным пламенем огоньки, вокруг которых копошились и колебались чьи-то тени...

Я примерно узнал, наконец, куда мы зашли... Но вернуть­ся в лагерь теперь, не было никакого смысла и возможности, особенно в ночную пору, когда ноги подкашивались от дикой усталости. Мы решили подойти к огонькам, к обществе тех людей, чтобы дождаться зари.

Не успели мы и спуститца с обрыва, как вдруг две боль­шие, белые и лохматые собаки со злобным лаем бросились на нас. Детские звонкие голоса, тут же раздались вокруг огней, два или три силуэта быстро поднялись с земли и двинулись на встречу к нам. Я окликнул их, и заорал, что мы студенты из Москвы. Они подбежали, отозвали собак, которых дико бе­сили наши велосипеды...

У НОЧНОГО КОСТРА С ПРИВЕДЕНЬЯМИ

Вообщем, я ошибся, приняв людей, сидевших вокруг ог­ней, за туристов. Это были пацаны из соседних деревень, ко­торые стерегли табун лошадей. В жаркое лето, лошадей выго­няют на ночь покормиться в поле: днем мухи и оводы не дали бы им покоя, а тем боле, что никто не станет для них жечь ко­ровье дерьмо! Выгонять перед вечером и пригонять на утрен­ней заре табун, самый большой праздник для местных пионероф СССР....

Сидя на самых бойких клячях, мчались они с веселым ги­каньем и криком, высоко подпрыгивая, болтая руками и но­гами. Легкая пыль желтым столбом поднимается и несется по дороге, далеко разносится дружный топот, лошади бегут, навострив уши, а впереди всех, задравши хвост и беспрестан­но меняя ноги, скачет какой-нибудь рыжий космач, с репей­ником в спутанной гриве.

Мы сказали пацанам, что шли на стрелку к БОЧКЕ и дико заблудились. Потом мы угостили их сигаретами ЯВА-100, выдали банку шпрот и тушёнки на общак, а потом под­сели к ним. Я прилег под обглоданный кустик и стал глядеть кругом.

Картина была чудесная: дрожали огни и, как будто зами­рая, упирались в темноту. Круглое красноватое отражение, вспыхивало пламенем, изредка забрасывая за черту круга — быстрые отблески и тонкими языками света лизало голые су­чья, разом исчезая. Мрак боролся со светом. Иногда, когда пламя горело слабее и кружок света суживался, из надвинув­шейся тьмы внезапно выставлялась лошадиная бошка, гне­дая, с извилистой проточиной, или вся белая, внимательно и тупо смотрела на нас, проворно жуя длинную траву. Только слышно было, как она продолжала жевать и отфыркивалась. Из освещенного места трудно было разглядеть, что делается в потемках, и потому вблизи все казалось задернутым почти черной занавеской.

Пацаны сидели вокруг костра, тут же сидели и их собаки, которым так хотелось изглодать наши велосипеды. Они еще долго не могли примириться с таким присутствием и, сонли­во щурясь и косясь на огонь, изредка рычали с необыкновен­ным чувством собственного достоинства. Сперва рычали, а потом слегка визжали, как бы сожалея о невозможности ис­полнить свое желание. Всего пацаноф был пять: Федос, Павлуха, Илюха, Костян и Ваня.

Первому, старшему изо всех, Федосу, было примерно че­тырнадцать, с тонкими и мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и с постоянной по­лурассеянной улыбкой. Он принадлежал, по всем приметам, к «богатой» Советской семье и выехал-то в поле не по нуж­де, а так, ради забавы. На нем была пестрая ситцевая рубаха с желтой каемкой, джинсы и красовки «АДИДАС», явно не от­цовские.