Чтение онлайн

У второго чувака, Павлухи, были всклоченные черные волосы на огромной башке, как говорится, с пивной котел, а тело всё неуклюжее. Малый был неказистый, но внушал до­верие. Одеждой своей он щеголять не мог: вся она состояла из простой рубахи да из заплатанных портков, купленных в сельпо. Лицо третьего, Ильюхи, было довольно незначитель­но — горбоносое, вытянутое и выражало какую-то тупую, болезненную заботливость. Его желтые, почти белые воло­сы торчали острыми косицами из-под низенькой кепки, ко­торую он обеими руками то и дело надвигал себе на уши. На нем были новые ВЬЕТНАМСКИЕ кеды!!!

И ему и Павлухи на вид было не более двенадцати. Чет­вертый, Костян лет десяти, был задумчивым и печальным. Вся рожа была в веснушках, рост мелкий, сложения тщедушное, а одежда беднейшая. Последнего, Ваню, я сперва было и не за­метил: он лежал на земле и спал, ему было всего семь лет.

Итак, я лежал под кустом в стороне, и поглядывал на пар­ней. Небольшой котелок висел над одним из огней; в нем ва­рились «картошка». Я притворился, что задремал, и они сно­ва разговорились о своём.

Федос обратился к Ильюхе и, как бы возобновляя пре­рванный разговор, спросил его:

— Ну, и что ж?! Так, ты и видел домового?

— Нет, я его не видал! Да его и видеть нельзя, — отвечал Илюха, сиплым голосом.

— А он у вас, где водится? — спросил Павлуха.

— В старой рольне. Ну так, на бумажных фабриках назы­вается сарай, где в чанах вычерпывают бумагу.

— А разве вы на фабрику ходите?

— Да, ходим. Мы с братом, с Андрюхой, в лисовщиках состоим !

— Вишь ты — фабричные! Ну, так как же ты его слы­шал? — спросил Федос.

— А вот как. Пришлось нам с братом Авдюхой, да с Фе­дором Михеевским, с Ивашкой Косым и его корешом, что с Красных Холмов, вощем, в рольне заночевать. То есть не то чтобы пришлось, а Назаров, бригадир, говорит:

— «Что, мол, вам, домой таскаться; завтра работы до хера, так здесь и ночуйте»!

— ... Вот мы и остались, лежим все вместе, а тут Авдюшка и говорит:

— А что, мол, ребята?! Ну, как если домовой придет? — И не успел он, Авдей-то, сказать, как вдруг кто-то над голо­вами у нас и заходил! Лежали мы внизу, а заходил он навер­ху, у колеса. Слышим, ходит, доски под ним так и гнутся, так и трещат! Когда, он прошел через наши головы; вода вдруг по колесу как зашумит, зашумит, колесо застучало и завер­телось! А заставки у дворца-то спущены! Офигели мы: кто ж это их поднял?! Но вода пошла, колесо повертелось, поверте­лось, да и встало. Пошел тот опять к двери наверху, да по ле­стнице спущаться стал, и этак слушается, словно не торопит­ся, ступеньки под ним так даже и стонут! Подошел к нашей двери, подождал, подождал — дверь вдруг вся так и распах­нулась. Всполохнулись мы, смотрим — ничего-

Вдруг, смотрим, у одного чана поднялась, окунулась, ка­кая-то СТРАШНАЯ рука, а потом стала летать по воздуху. Потом зырим у другого чана крюк снялся с гвоздя да опять на гвоздь! Потом кто-то к двери подашел, да вдруг как закаш­ляет, как заперхает, словно овца какая или чахоточный! Мы все так ворохом и свалились. Скажу тебе Федос, одному богу известно, как мы пересрали?!

— Вишь как! — промолвил Павел. — Чего ж он раскаш­лялся?

— Не знаю; может, от сырости.

Все помолчали.

— А что, — спросил Федя, — картошки сварились?

Павлуха пощупал их.

— Да нет, еще сырые!... Вишь, щука плеснула, — приба­вил он, повернув лицо в направлении реки, —

— А вон и звездочка упала.

— Нет, а я вам что, братцы, расскажу, — заговорил Костян тонким голоском, — послушайте-ка, что на днях батяня мне рассказывал. Вы ведь знаете Гаврилу, колхозного плот­ника?

— Ну и..?!

— А, знаете ли, отчего он такой все невеселый и все мол­чит? Вощем, пошел он в лес по орехи, да и заблудился, зашел бог знает куды! Дороги найти не может, а уже ночь на дво­ре. Присел он под дерево и хотел дождаца утра, но неожи­данно задремал. А когда очнулся, слышит, что его, кто-то зо­вет. Смотрит — никого. Он опять задремал, опять зовут. Он опять глядит, глядит, а перед ним на ветке русалка сидит, пол­ностью голая!

— Полностью голая баба?!

— Да не баба, а русалка! Качается и его к себе зовет, а сама помирает со смеху, смеется...

— И она, что с сиськами?!

— Да не перебивай!

— Вот! А месяц-то светил сильно и братцы мои, всё было видно. Вот зовет она его, а сама вся светленькая, беленькая сидит на ветке, словно плотвичка какая. Гаврила-то плотник так сразу и обмер, а она хохочет и его к себе этак рукой зовет. Уж Гаврила было и встал, послушался было русалки, да, знать, Господь его надоумил — положил-таки на себя крест... А уж как ему было трудно крест-то класть, братцы мои — говорит, рука просто как каменная, не ворочается...

Вот как положил он крест, братцы мои, русалочка-то и ржать перестала, да вдруг как заплачет!

— Да ты шо?!

— Глаза волосами утирает, а глаза у нее зеленые, что ко­нопля у БОЧКИ в огороде!!!!!!!!!! Поглядел, поглядел на нее Гаврила, да и спросил её:

— «Чего ты, лесное зелье, плачешь?» — А русалка ему в ответ:

— «Не крестился бы ты! Жить бы тебе со мной на весе­лии до конца дней, а плачу я, убиваюсь от того, что ты кре­стился! Но теперь, не я одна убиваться буду! Убивайся же и ты до конца дней»! — и она, тут же исчезла. Только с тех пор он все и невеселый ходит.

— Эка! — проговорил Федос, — Да как же это может лес­ная фашистская нечисть — Советского человека испортить, он же ее не послушался?!

— Всё правильно! Гаврила тоже говорил, что голосок, у ней тоненький, как у жабы!

— Чудное дело?! Чего ему быть невеселым? Может она была не русалка, а ведьмой?

— Точно! — подхватил Илюха. — Наверно защекотать его хотела. Это ихнее дело, русалок-то — ЗАЩИКОТАТЬ до СМЕРТИ!

Я лежал под кустом и дико офигевал, от таких базаров! Скажу честно, что все наши ночные странствия и вся эта не-привычная обстановка для городского человека, настраивала меня на определённый мистический лад. Вся эта дикая при­рода, которая теперь была не отгорожена модной кольцевой МСК дорогой, уже не казалась фольклорным прибамбасом, а выступала реальным потусторонним миром, который РЕ­АЛЬНО находился ПОРАЛЕЛЬНО и РЯДОМ с НАМИ! Я со­временный человек, РЕАЛЬНО стал ощущать, что РУСАЛКИ существуют, что они, например, могут находитца около заво­ди! И что, если я сделаю, хоть один шаг из мистического кру­га КОСТРОВ — ВИЙ увидит меня, русалока — ЗАЩИКОчет до СМЕРТИ!

Я даже пошёл дальше! Теперь Света и Наташа, мне уже больше не казались весёлыми шлюшками из Великих Лук. Те­перь они представлялись мне, возможными дневными самнабулами — АЦКИХ МОНСТРОФ из АДА, а ФОСФОРНЫЙ ЛОСЬ — ЛЮЦИФЕРОМ, которого я сам и создал! Сам соз­дал исчадие АДА, от которого обасрались даже его сородичи! Ибо еслиб, он не был ЛЮЦИФЕРОМ, почему они тогда лома­нулись от него?! Ход моих панических и пароноядальных раз­мышлений прервал ФЕДОС:

— А как вы думаете, здесь есть русалки,?! — я сразу заме­тил, что ФЕДОС, был несколько озадачен! Его голос уже был не наглый, а скорее потерянный!

— Да нет! — отвечал важно Костян, — здесь место чис­тое, вольное и река близко.

Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался про­тяжный, звенящий, почти стонущий звук! Я дико насторо­жился и нащупал рукоятку туристического топора! Да это был один из тех зловещих и непонятных ночных звуков, ко­торые возникают среди глубокой тишины. Прислушаешься и как будто нет ничего, а он всё звенит. Мне казалось, что кто-то долго, долго кричал под самым небосклоном, а кто-то дру­гой как будто отзывался ему в лесу — тонким, острым хохо­том! Как вдруг слабый и шипящий свист промчался по реке. Все вздрогнули и переглянулись...