Чтение онлайн

Багрово-серебряная нить между нами натянулась, вибрируя от напряжения. Одна последняя ночь. Одно последнее противостояние. А затем свобода — или смерть. В любом случае мое будущее «я», висящее сломленным и пустым в этих самых цепях, перестанет существовать.

Я не стану ею. Я обещала.

Разрушение

Мы оставались запертыми в молчании: пространство между нами было заряжено невысказанными истинами и тщательно продуманной ложью.

Каменные стены моей камеры, казалось, придвинулись ближе, словно даже они хотели стать свидетелями того, что развернется между плененной принцессой и богом, который заявил на нее права. Я чувствовала тяжесть собственного дыхания в легких; каждый выдох был обратным отсчетом до того момента, когда я либо отвоюю свою свободу, либо потеряю все. Вален изучал меня этими бездонными глазами, ища то, что я не могла назвать — возможно, трещину в моей решимости, намек на неповиновение, которого он привык от меня ожидать. Но сегодня я предлагала ему только неподвижность, холст, на котором он мог бы нарисовать свои собственные желания.

Его голова слегка наклонилась: жест настолько неуловимый, что его можно было и не заметить. Любопытство. Возможно, подозрение. Я не встречала его молчанием со времен пира. С тех пор, как я попробовала его кровь, были гнев, неповиновение, страх, откровенное желание. Но не это тихое принятие.

Я наблюдала за тем, как в его глазах идет расчет: легкий прищур, проблеск чего-то, что могло быть неуверенностью.

Он поднял руку с нарочитой медлительностью, давая мне время вздрогнуть, показать страх. Я этого не сделала. Я оставалась неподвижной, вися на своих цепях, наблюдая за ним с той же осторожной нейтральностью, которую он так часто демонстрировал мне. Его пальцы задержались возле моего лица на один удар сердца, на два, прежде чем коснуться моей щеки.

Прикосновение было невероятно нежным: едва уловимый шепот кожи о кожу. Его большой палец очертил изгиб моей скулы с нежностью, которая противоречила силе, таившейся в этих руках. Его противоречивость никогда не переставала выбивать меня из колеи, даже сейчас, когда я думала, что каталогизировала все его оружие.

— Никаких язвительных замечаний для меня сегодня? — спросил Вален: его голос был низким и богатым, как мед с примесью яда. Его большой палец продолжил нежное исследование моего лица, скользнув вниз, чтобы очертить линию челюсти. — Никаких проклятий? Никаких угроз?

Я сглотнула, почувствовав это движение под его пальцами. Тепло его кожи на моей послало ток удовольствия по моему телу. Я ненавидела то, что все еще реагирую на него, даже сейчас, даже зная, что я собираюсь сделать.

Медленно, обдуманно я покачала головой. Молчаливый ответ на его вопрос, который не требовал лжи. Нет, у меня не было язвительных замечаний. Не сегодня. Сегодня время для действий, а не слов.

Что-то мелькнуло в его глазах — вспышка удивления, возможно, разочарования. Я знала, что ему нравились наши словесные перепалки: наша форма прелюдии перед болью. Но я не могла позволить себе отвлекаться. Мне нужно было оставаться сосредоточенной.

— Надеюсь, наша последняя встреча не сделала тебя мягкой, — пробормотал он; его пальцы скользнули вниз к моему горлу, легко покоясь на пульсе. Мог ли он чувствовать, как он бьется под его прикосновением? Мог ли он почувствовать, как колотится мое сердце, не от страха, а от предвкушения? — Мне бы очень не хотелось, чтобы ты потеряла свой огонь.

— Никогда, — прошептала я; слово сорвалось с моих губ, как обещание. Это не было ложью. Я никогда не буду мягкой, никогда не буду сломлена, никогда не стану той пустой вещью, которую я видела в своем видении. Но ему не нужно было знать всю правду об этой клятве. — Я уже говорила тебе однажды: ты не найдешь со мной покоя.

Улыбка изогнула его рот: маленькая и скрытная, словно мы разделяли какую-то личную шутку.

— Так и было, — сказал он, и в этих словах была теплота, от которой что-то болезненно сжалось в моей груди. Как он мог звучать почти ласково на одном вдохе и быть способным разорвать меня на части на следующем? Как те самые губы, которые приказывали мне идти к ноге, как собаке, теперь могли говорить со мной с чем-то похожим на нежность?

Его рука переместилась, чтобы обхватить мое лицо; пальцы запутались в волосах на затылке. Это не была угрожающая хватка — я могла бы отстраниться, если бы позволили цепи. Вместо этого она казалась собственнической, интимной: прикосновение любовника, а не мучителя. Я почти подалась ей навстречу.

— Ты другая сегодня, — заметил он, изучая меня с интенсивностью, от которой по коже побежали мурашки. — Более тихая. Наблюдательная, — его большой палец скользнул по моей скуле — легкая, как перышко, ласка, пославшая по мне спирали жара. — О чем ты думаешь за этими серебряными глазами, принцесса?

Я тщательно обдумала свой ответ, понимая, что один неверный шаг может все разрушить.

— Я думаю, — сказала я голосом, едва превышающим шепот, — что ты сегодня тоже другой.

Он приподнял бровь: веселье заиграло на его лице.

— Разве?

— Ты еще не причинил мне боли, — слова были простыми, правдивыми. Улыбка Валена стала чуть шире — ухмылка хищника, которая должна была меня напугать, но вместо этого послала предательскую дрожь вниз по моему позвоночнику.

— Ночь еще молода, — сказал он, но в его тоне не было настоящей угрозы. Его взгляд опустился к моим губам, задержавшись там с недвусмысленным намерением. — Но я не уверен, что хочу причинять тебе боль сегодня.

У меня перехватило дыхание.

Он хотел меня поцеловать.

Я должна была испытывать отвращение. Должна была отвернуться, должна была плюнуть ему в лицо. Но женщина, которой я была, принцесса, которая отшатнулась бы от прикосновения Кровавого Короля, исчезла, уступив место кому-то более жесткому, более прагматичному. Кому-то, кто распознает и использует любое оружие в своем распоряжении, чтобы обеспечить себе свободу.

И если этим оружием было желание — его ко мне, мое к нему, — да будет так.

Я приподнялась на цыпочки, ослабляя напряжение в запястьях и приближая свое лицо к его. Цепи надо мной тихо зазвенели от этого движения — металлический контрапункт к быстрому биению моего сердца. Я приподняла подбородок, предлагая ему лучший доступ к моим губам, — безмолвное приглашение, от которого его глаза потемнели от потребности.

— Мирей, — выдохнул он; мое имя прозвучало как вопрос и как ласка. Его руки обрамили мое лицо, держа меня так, словно я была чем-то хрупким, чем-то, что могло разбиться в его хватке.

Абсурдность происходящего едва не заставила меня рассмеяться. После всего, что он со мной сделал, после каждого пореза, удара плетью и синяка, теперь он обращается со мной как со стеклом? Но смех замер у меня в горле, когда он наклонился; его дыхание смешалось с моим, наши губы оказались на расстоянии шепота.