Чтение онлайн

Возможно, именно поэтому Вален оставлял меня в живых — он знал, что смерть будет добротой, которой я не заслуживаю.

— Надеюсь, я умру, — прошептала я в пустоту, мой голос звучал странно и непривычно после столь долгого безмолвия. — Пожалуйста, позвольте мне умереть.

Тьма не дала ответа, но, казалось, она сгустилась вокруг меня, словно в знак согласия. Словно она тоже ждала, когда я наконец сдамся, когда признаю то, что всегда знала, но никогда до конца не принимала — что мне вообще не следовало рождаться на свет.

Зубы

У времени есть зубы.

Не те острые, что пронзают насквозь, а медленные, перемалывающие — терпеливые, методичные.

Они не рвут. Они не разрывают. Они жуют.

Они грызут края твоего разума, словно зверь, слишком древний, чтобы торопиться с пиршеством, истощая мысли, соскребая кость с души долгими, смакующими укусами. Они всегда начинают нежно, почти по-доброму — вздохом в тишине, шепотом в безмолвии.

Ты почти приветствуешь это.

Ты почти желаешь этого.

Но оно было создано для этого.

Время было рождено, чтобы выдолбить тебя изнутри, выскребая по одному вдоху за раз.

Сначала оно питается воспоминаниями — теплыми, светлыми.

Колыбельной сестры, вкусом лета, очертаниями чьей-то улыбки.

Оно поедает их медленно, с любовью.

Не из жестокости, а от голода.

И оно ох как голодно.

Затем приходит очередь надежды, и это горькое мясо.

Время жует ее с неким благоговением, словно надежда священна, а ее поглощение — темный ритуал.

Ты чувствуешь, как она покидает тебя — не вся сразу, а осколками.

Мысль здесь. Удар сердца там.

Пока даже сама мысль о выживании не начинает казаться кощунственной.

Затем время начинает распутывать само себя.

То, что когда-то было часами, сливается в бесконечные сумерки, которые не заканчиваются звездами, а лишь еще большей тьмой.

Ты забываешь, как долго здесь находишься.

День? Год? Целую жизнь?

Часы перетекают друг в друга, как чернила в воде, бесформенные и медленные. Ты спишь, просыпаешься и снова спишь, но сны неправильные — слишком резкие, слишком холодные, словно чужое горе, надевшее твое лицо.

Лица размываются. Имена слезают, как омертвевшая кожа. Ты тянешься к ним — к тем, кого любила, к тем, кого потеряла, — но твои руки проходят сквозь туман. Они становятся призраками, которых ты почти помнишь, как когда-то рассказанные и давно забытые истории. Они не говорят с тобой. Они только смотрят.

И все же, оно ест.

Оно поедает твои мысли, твой голос, саму твою волю.

Ты забываешь, как хотеть.

Как бороться.

Как вообще хоть что-то чувствовать.

Даже боль становится далекой, просто еще одним эхом во тьме.

В конце концов, ты больше не человек.

Ты — очертание. Тень. Вздох, застрявший между мгновениями.

Шепот в собственном черепе, плывущий во тьме, слишком густой, чтобы сквозь нее докричаться.

И все же —

все же оно не сыто.

Все же, оно ест.

Голос смерти

Я не могла вспомнить, когда в последний раз мне было тепло.

Холод темницы стал живым существом, обвивающимся вокруг моих костей, как объятия любовника — если бы этим любовником оказалась сама смерть. Моя кожа была липкой, влажной от пота, который противоречил внутреннему огню, бушевавшему во мне.

Лихорадка, скорее всего.

Подарок от каменных стен, сочащихся влагой, и полов, которые не мыли еще до моего рождения. Я свернулась в комок, прижавшись спиной к углу, где сходились две стены, наблюдая, как тени пляшут на грубом камне, сплетаясь в фигуры, которые казались почти осмысленными. Почти такими, словно они пытались мне что-то сказать. А может быть, это просто начиналось безумие.

В конце концов, что еще оставалось делать в этой богом забытой дыре, кроме как сойти с ума?

Недели. Должно быть, прошли недели с тех пор, как Вален приказал бросить меня сюда, с тех пор, как я смотрела, как он убивает мою семью с небрежной легкостью человека, прихлопывающего мух. Боль в ступнях от бега босиком по замку в ту ночь все еще не отступала: порезы отказывались нормально заживать в этой грязи. Голова пульсировала там, где меня ударил стражник — тупое, постоянное напоминание о том, что я больше не принцесса Мирей из Варета, а просто пленница Мирей, жена монстра.

Особенно смелая тень растянулась по стене, удлиняясь во что-то напоминающее корону. Я фыркнула.

— О, посмотри на себя, — прошептала я, мой голос скрипел от долгого молчания. — Как тонко. Это должно быть иронично? — Я слабо махнула рукой в сторону тени в форме короны. — У меня была такая, знаешь ли. Около часа. Корона матери. — Я замолчала, нахмурившись. — Не то чтобы я ее вообще знала. Удобно, не правда ли? Быть дочерью призрака.

Тень, казалось, поклонилась, словно извиняясь, и я рассмеялась — сухим, ломким звуком, от которого заболело горло.

— В этом нет нужды. Мы не можем выбирать родственников, не так ли? Мой отец дал это понять предельно ясно. — Я пошевелилась, поморщившись, когда боль прострелила ребра. — Король Эльдрин, мастер холодного игнорирования и неодобрительных взглядов. Он бы тебе понравился. Он и сам был практически тенью.

Зрение затуманилось, и я быстро заморгала, пытаясь прояснить его. Лихорадка усиливалась. Я чувствовала, как она жжет за глазами, заставляя тени плясать еще более неистово. Одна из них, казалось, приняла форму маленькой девочки.

— Лайса, — выдохнула я, и искренняя улыбка впервые за несколько дней тронула мои губы. — Здравствуй, малышка. Добралась ли ты до безопасного места? Он сказал, что добралась, но… — Я осеклась, вспомнив слова Валена из того первого дня. Но могла ли я верить хоть чему-то из сказанного им? Кровавому Королю, богу, носящему человеческую кожу, как плохо сидящий костюм. Вхароку.

— Он бог, — сообщила я Лайсе светским тоном. — И не просто какой-то бог. Бог Крови. Вхарок. — Я неопределенно махнула рукой. — А теперь он мой муж. Навсегда, как он говорит. — Я откинула голову на стену. — Вечность с Богом Крови. Как тебе такая сказочка на ночь, Лайса?

Тень-Лайса закружилась, и я поймала себя на том, что вспоминаю ее второй день рождения. Как она кружилась в танце до головокружения, как со смехом падала мне в объятия. Я тайком давала ей лишний кусок торта, когда Ира не смотрела. Королева Ира, которая теперь была мертва. Принцесса Корделия, мертва. Мои сводные братья, все мертвы. И отец…