Чтение онлайн

Неужели я действительно разговаривала с тенью? Возможно, это был последний дар лихорадки — компаньон в мои последние часы, даже если мой разум и создал его из бреда и тьмы. Или, возможно, я уже умерла, и это было частью того, что происходит потом, этот голос во тьме, это обещание конца концам.

— Ты не боишься смерти, — заметил голос. Это не был вопрос.

Я все равно задумалась над этим. Боялась ли я смерти? Последние недели я провела в окружении ее обещаний: в гноящихся ранах, пульсирующих с каждым ударом сердца, в лихорадке, бушующей в венах, в медленном ослаблении тела, пожирающего само себя в отсутствие нормальной еды. Нет, смерть была желанной спутницей, куда более надежной, чем любые человеческие связи.

— Я ожидала вас, — честно ответила я. — Хотя и представляла иначе.

— Как ты представляешь себе смерть? — спросил голос, и мне показалось, что я уловила нотку веселья в его древних тонах.

Я закрыла глаза, вызывая в памяти образ, который носила в себе с детства.

— Я думала, вы будете прекрасны, — призналась я. — Ужасны, да, но прекрасны — как последний свет заката перед тем, как ночь поглотит небо. Я думала, у вас будут глаза, в которых отразятся все жизни, которые вы забрали, и руки, способные как ранить, так и утешать.

Моя рука скользнула к голове, вспомнив тяжесть короны моей матери.

— Я думала, вы могли бы носить корону из звезд.

Тень пошла рябью, растягиваясь вдоль стены, пока почти не достигла меня.

— Возможно, так и есть, — сказал он. — Возможно, ты просто не можешь ее увидеть.

Это показалось мне забавным, хотя я и не могла сказать почему. Из меня вырвался еще один смешок, на этот раз более тихий, почти нежный.

— Возможно, — согласилась я. — Полагаю, увидимся в загробной жизни. Тогда я дам вам знать, оправдали ли вы мои ожидания.

Я задалась вопросом, не стоит ли мне больше беспокоиться о потере рассудка, чем испытывать это чувство усталого принятия. Я не стала на этом зацикливаться. Какой в этом был смысл?

Смерть заберет меня независимо от моего здравомыслия.

— Будет больно? — спросила я; вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать.

Мой предвестник молчал так долго, что я подумала, он может не ответить. Когда он наконец заговорил, его голос смягчился, потеряв часть своего неземного резонанса.

— Да, — просто сказал он. — Но не вечно.

По какой-то причине честность этого ответа тронула меня глубже, чем могло бы любое утешение. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Спасибо, — прошептала я.

Какое-то время мы сидели в тишине, Смерть и я, не посягая на пространство друг друга. Снаружи облака, должно быть, набежали на луну, потому что луч света, падающий сквозь решетку, потускнел, а затем снова стал ярким. Я поймала себя на том, что думаю о мире наверху: видны ли сегодня звезды, шевелит ли ветерок деревья в садах, где я когда-то плела венки фей.

— Вы настоящий? — прошептала я, нарушая тишину, желая знать, сошла ли я с ума. — Или я наконец-то окончательно потеряла рассудок?

Смерть, казалось, обдумал это.

— А это имеет значение?

Я на мгновение задумалась об этом, а затем снова рассмеялась — на этот раз искренним звуком, без ломких ноток истерики.

— Нет, — признала я. — Полагаю, не имеет. Настоящий вы или выдуманный, вы здесь, и я за это благодарна.

— Ты не боишься смерти, — сказал мой предвестник, — но ты боишься умереть в одиночестве.

Это наблюдение попало в цель с пугающей точностью. Я никогда не признавалась в этом страхе даже самой себе, но тень назвала его так же легко, как дышала.

— Да, — прошептала я.

— Ты не одна, — сказал Смерть.

Странное утешение от странного присутствия, но я обнаружила, что верю ему. Чем бы ни была эта сущность — галлюцинацией, призраком или чем-то совершенно иным, — она пробила брешь в изоляции, которая была моей самой истинной мукой.

— Вы останетесь? — спросила я.

Тень снова пульсировала.

— Я здесь, — повторил она, и на этот раз я восприняла это как обещание.

Я закрыла глаза, внезапно почувствовав безмерную усталость. Лихорадка все еще горела под кожей, но теперь она казалась более далекой, словно прохладная рука легла мне на лоб. Я подумала, не так ли начинается смерть: не со страха или боли, а с постепенного облегчения бремени, мягкой капитуляции.

— Мой предвестник, — пробормотала я, слова слегка сливались, когда усталость начала брать свое.

Мои мысли становились нечеткими, бессвязными, уплывая от меня, как листья по течению ручья.

— Спи, — сказала тень, и, возможно, это было лишь мое воображение, но мне показалось, что я почувствовала прохладное прикосновение к пылающей щеке.

Я поддалась притяжению истощения, позволив голове откинуться на каменную стену. Тишина вернулась, но теперь она была другой: не тем давящим бременем, что прежде, а чем-то похожим на одеяло, обернутое вокруг меня с неожиданной нежностью.

Когда сознание ускользало, мне показалось, что я снова слышу голос тени — слова на языке, которого я не понимала. Благословение. Надгробная речь.

Я закрыла глаза, позволяя тьме нахлынуть, как последний поцелуй любовника. Холодный и интимный, последняя ласка перед долгим прощанием.

Прерванная

Голоса просачивались сквозь мою смерть — сердитые, резкие звуки.

Я застонала от этого вторжения.

Разве женщина не может умереть в покое?

— Что значит — она умирает? — голос прорезался сквозь мой бред — знакомый, холодный и неожиданно яростный. — Почему мне не доложили немедленно?

— Она ничего не ела, Ваше Величество, — ответил робкий голос. — У нее начался жар около трех дней назад. Мы думали…

— Вы думали? — голос теперь звучал тихо, отчего почему-то казался еще более пугающим. — Вы не должны думать. Вы должны докладывать о состоянии моей жены.

Жена. Какое странное слово. Мне казалось, что меня это должно было бы злить больше. Вместо этого я была просто раздражена тем, что мой покой прервали.

— Откройте ее камеру. Сейчас же.

Приблизились тяжелые шаги, и я вздрогнула, когда дверь камеры со скрежетом распахнулась. Звук отдался эхом в моем черепе, исторгнув стон с моих потрескавшихся губ.