Чтение онлайн

Вален сузил глаза, снова обходя меня кругом, стараясь сохранять дистанцию. Воздух между нами, казалось, вибрировал от его силы, но он не нарушил его, чтобы прикоснуться ко мне.

— Они не были достойны причинять тебе страдания, — сказал он голосом, который, казалось, исходил откуда-то глубже, чем его грудь.

Я следила за ним глазами, отказываясь напрягать шею, чтобы следить за его движениями.

— Как предусмотрительно с твоей стороны оставить право на мою боль за собой.

Вален прекратил ходить по кругу, встав прямо передо мной. Его глаза скользнули от моего лица вниз к пальцам ног, которые все еще едва царапали пол, затем снова вверх. Желвак на его челюсти дернулся, но он держал руки сцепленными за спиной.

— Ты моя жена, — просто сказал он. — Моя пленница. Мое орудие справедливости против человека, который брал в плен богов. Ты, твоя боль, все в тебе — мое.

— Я тебе не принадлежу, — прошипела я, вскинув подбородок, несмотря на огонь, пронзивший плечи.

— Нет? — Голос Валена упал до шелковистого шепота. Он шагнул ближе — не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар, исходящий от его тела. — Тогда кому же ты принадлежишь, принцесса? Твоему отцу? Он мертв. Твоему королевству? Оно горит. Твоему народу? Они уже забыли тебя.

Он наклонился ближе; его дыхание коснулось моего уха.

— Ты плывешь по течению в этом мире, Мирей. Королева без трона, дочь без отца, жена, привязанная к мужу, которого она презирает. К твоему сожалению, — его взгляд метнулся к моим глазам, — мы связаны, хочешь ты это принять или нет.

Я отказалась показать ему, как ранят его слова. Вместо этого я твердо встретила его взгляд.

— Я принадлежу самой себе. И это то, что ты никогда не сможешь у меня отнять.

— Неужели? — Эта ужасная улыбка снова расплылась по его забрызганному кровью лицу. — Позволь мне показать тебе, что значит принадлежать Богу Крови и Завоеваний.

Я ожидала, что он прикоснется ко мне. Ему это не понадобилось.

Он просто поднял руку ладонью ко мне и небрежно щелкнул пальцами.

Боль пронзила мою кожу — острые, точные линии огня расцвели на руках, плечах, вниз по ребрам и поперек бедер. Я в шоке посмотрела вниз и увидела, как моя кожа расходится, появляются тонкие красные отметины, словно нарисованные невидимым лезвием.

Порезы не были глубокими — по сути, просто царапины, — но они жгли так, словно были прочерчены кислотой, а не сталью. Я прикусила щеку изнутри до вкуса крови, полная решимости не издать ни звука.

Вален наблюдал за моим лицом, его собственное выражение было поглощено концентрацией, пока он одобрительно мычал.

— Большинство кричат при моем первом прикосновении.

— Разочарован? — выдавила я; слова звучали натянуто, но ровно.

— Нет. — Он снова обошел меня, осматривая свою работу со всех сторон. — Боль — это форма искусства, знаешь ли. Применение страданий требует точности, понимания порогов и пределов. — Он остановился позади меня, где я не могла видеть его лица, его дыхание призраком коснулось затылка. — Ты можешь кричать, если хочешь, Мирей. Никто тебя не осудит.

— Я бы не посмела доставить тебе такое удовольствие, — сказала я, сфокусировавшись на трещине в стене напротив, чтобы заякорить себя против жгучей боли, расходящейся по коже.

— Дело не в удовольствии. — Его голос теперь был ближе, возле самого уха, хотя я понимала, что он все еще не прикоснулся ко мне. — Дело в честности. Мы ведь можем быть честными друг с другом, не так ли, принцесса?

Я стиснула зубы в ответ на этот вопрос.

— О чем бы ты хотел, чтобы я была честна, Мясник?

— Обо всем, — прошипел он, возвращаясь в поле моего зрения; его глаза изучали мое лицо, а злая улыбка все еще была на месте. — Я хочу слышать твои крики. Я хочу чувствовать вкус твоих слез. Я хочу знать, что твой отец страдает за гранью пустоты, наблюдая, как его драгоценная дочь покоряется мне.

Горький смех вырвался у меня, достаточно острый, чтобы порезать.

— Тогда ты тратишь свое и мое время впустую. Я тебе не покорюсь. А мой отец не ценил во мне ничего, кроме моего молчания и послушания — и то, и другое я не могла обеспечить с какой-либо стабильностью.

Что-то похожее на интерес мелькнуло в глазах Валена, когда он обдумывал мои слова.

— Ты говоришь об отце с такой ненавистью теперь, когда его больше нет. Можно подумать, ты поблагодаришь меня за то, что я убрал его из этого мира.

— Поблагодарить тебя? — Я недоверчиво уставилась на него, несмотря на боль, все еще горящую на коже. — Ты вырезал мою семью у меня на глазах. Ты перебил прислугу дворца, людей, которые никогда не причиняли тебе вреда. Ты убил моего отца не ради справедливости, ты сделал это ради власти и мести. Ты ничем не лучше его.

Выражение его лица ожесточилось, и с еще одним небрежным щелчком пальцев неглубокие порезы на моем теле стали глубже. Я не смогла подавить вздох, когда потекла кровь, прочерчивая теплые дорожки по моим ногам и капая на каменный пол внизу.

— Я ничем не похож на твоего отца, — сказал Вален убийственно тихим голосом. — Эльдрин был смертным человеком, играющим в божественность, крадущим силу, которую он не мог постичь. Я настоящий, воплощенная власть, кровь и месть, обретшие форму.

Мои челюсти сжались, когда я боролась за то, чтобы сохранить дыхание ровным. Порезы не угрожали жизни, но они горели с интенсивностью, которая предполагала нечто большее, чем просто физическое повреждение — словно его сила заражала раны, заставляя их гореть изнутри.

— Ты называешь себя богом, — сказала я, проталкивая слова сквозь пелену боли, — и все же вот ты здесь, пытаешь беспомощную женщину ради мести мертвому человеку. Как это по-божески с твоей стороны.

Он сузил глаза.

— Тебя вряд ли можно назвать беспомощной, Мирей. Даже подвешенная и истекающая кровью, ты орудуешь своим языком, как клинком.

— Это единственное оружие, которое ты мне оставил. — Я твердо встретила его взгляд, отказываясь отворачиваться, несмотря на дрожь, пробегающую теперь по моим напряженным мышцам. — Хотя, если это предел твоего божественного возмездия, я не слишком впечатлена. Незначительные порезы — это предел силы Бога Крови?

Что-то опасное вспыхнуло в его глазах — проблеск существа, скрывающегося под человеческой маской. Его пальцы слегка согнулись, и порезы на моем теле запульсировали в ответ, посылая новые волны боли наружу.

— Я мог бы высушить каждую каплю крови из твоего тела одной мыслью, — сказал он, понизив голос. — Я мог бы вскипятить ее в твоих венах или заморозить до твердого состояния. Я мог бы вытягивать ее через твои поры, пока ты не заплачешь кровавыми слезами. И все это — не прикасаясь к тебе. — Его глаза впились в мои, ища страх. — Но это закончило бы нашу игру слишком быстро. А мы бы этого не хотели, не так ли?