Чтение онлайн

Что-то промелькнуло между нами в этот момент. Ток ощущений, которому не место в тюремной камере, не место между мучителем и жертвой. Мой желудок скрутило от отвращения, конечно, но под ним скрывалось нечто более темное, более тревожное. Жар. Голод. Словно какая-то часть меня, какая-то предательская, сломленная часть, откликнулась на монстра передо мной.

Воспоминание о нашей брачной ночи пронеслось в моей голове. О том, как его руки были на удивление нежными, несмотря на все то, что последовало за этим. О том, как мое тело предало меня, откликнувшись на его прикосновения.

Это было по-другому, и в то же время так же.

Еще одна форма капитуляции, которую я не хотела давать, но, казалось, не могла полностью удержать.

Должно быть, он увидел это на моем лице — этот момент сбивающего с толку жара. Его глаза потемнели еще больше, скользнув к моим губам, и на удар сердца мне показалось, что он собирается меня поцеловать. Вместо этого он отступил, сохраняя ту осторожную дистанцию, которую держал все это время, и жестокая ухмылка расползлась по его лицу.

— Принцесса, если тебе нравится представлять, как я слизываю твою кровь со своего пальца, — сказал он, его язык скользнул по пальцу с сводящей с ума медлительностью, — просто представь, как это будет выглядеть, когда я буду слизывать ее с твоей хорошенькой маленькой киски.

Я ахнула, надеясь, что он услышал отвращение, а не жар, вспыхнувший в каждой конечности.

— Ты отвратителен, — выплюнула я; гнев вернулся, чтобы подавить мои запутанные эмоции.

Он рассмеялся, запрокинув голову и обнажив сильную, мускулистую шею. О, как же мне хотелось вырвать ему глотку зубами.

— Думаю, на сегодня достаточно. Мы установили базовый уровень.

Я почувствовала, как мое тело с облегчением обмякло на цепях; последние резервы сил истощились. Как бы мне ни хотелось продолжать сопротивляться, потеря крови и боль вызвали головокружение, края моего зрения становились нечеткими. Я знала, что не смогу долго оставаться в сознании.

Он снова поднял руку, и я напряглась, ожидая новой боли. Вместо этого я почувствовала странное покалывание на коже: кровотечение из порезов замедлилось, а затем остановилось. Раны не закрылись полностью — они оставались открытыми и болезненными, — но они больше не угрожали выпить из меня жизнь.

— Я не могу позволить тебе умереть после того, как только что велел тебя исцелить, — объяснил Вален, заметив мое замешательство. — Это было бы… неэлегантно. А мы ведь только начали.

Я хотела ответить с вызовом, сказать ему, что никогда не сломаюсь, но слова не шли. Мое тело достигло предела, и сознание становилось хрупким, мерцающим явлением.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел к двери камеры. На пороге он остановился, оглянувшись через плечо.

— До завтра, принцесса.

А затем он исчез; его шаги затихли в коридоре, оставив меня висеть в тишине, обнаженную и дрожащую.

Я то проваливалась в забытье, то приходила в себя, не в силах найти спасение в настоящем сне из-за своего болезненного положения. Плечи горели от того, что приходилось выдерживать вес тела, запястья были стерты до крови там, где в них впивались кандалы. Порезы, которые Вален вырезал на моей коже, пульсировали, хотя больше не кровоточили благодаря его исцелению в последнюю минуту.

В один из более ясных моментов я осознала присутствие, исходящее из темноты соседней камеры. Я не могла видеть его, моего предвестника, но я чувствовала его так же отчетливо, как чувствовала силу Валена, хлещущую по моей коже.

— Это твоя вина, — пробормотала я; мой голос был хрипом в темноте. Слова, казалось, эхом отдавались в пустоте моей камеры, отскакивая от каменных стен, прежде чем раствориться в ничто. — Тебе следовало дать мне умереть.

Мои пальцы поддались онемению много часов назад. Даже плечи перешли за грань боли в какую-то странную, отстраненную агонию, которая, казалось, принадлежала чужому телу. Я висела, как сломанная марионетка, удерживаемая лишь цепями, привязывавшими меня к потолку.

— Ему это нравится, — продолжила я, обращаясь к безмолвному присутствию, которого не могла видеть. — Он находит удовольствие в моей боли.

Я не ожидала ответа. И все же я поймала себя на том, что жажду услышать его голос, отчаянно нуждаясь в любой связи, которая не была бы пропитана моей собственной кровью.

— Это то, что ты представлял себе, мой предвестник? — спросила я, становясь громче, отчаяннее. — Когда сохранил мне жизнь?

Мне ответила лишь тишина. Ни шороха движения, ни насмешливого ответа. Только привычное капанье воды и беготня крыс.

— Ответь мне, — потребовала я, но мой голос сорвался на этих словах, выдавая нужду, которую я пыталась скрыть.

Ничего. Пленник, моя обещанная смерть, оставался таким же безмолвным, как и могила, которую он не смог мне предоставить.

Я закрыла глаза, позволив голове упасть вперед настолько, насколько позволяло мое положение. Движение послало новые волны боли в плечи, но я едва это заметила. Единственная слеза вырвалась на свободу, прочертив дорожку по засохшей крови на щеке, прежде чем упасть и присоединиться к темным пятнам на полу подо мной.

— Трус, — прошептала я, хотя, кого я имела в виду, его или себя, я не могла сказать.

Утро наступило как вор, украв то немногое утешение, что давала темнота. Бледный свет пробивался сквозь высокую, узкую решетку над моей камерой, освещая засохшую кровь, которая расписала каменный пол подо мной ржавыми узорами. Я висела в полубессознательном оцепенении, мое тело уже давно перешло грань боли в онемевшую отстраненность, которая ощущалась опасно близкой к капитуляции. Когда я услышала звук сапог в коридоре, я не смогла вызвать в себе даже искры неповиновения. Все, что имело значение — это обещание освобождения от цепей, которые за ночь стали всем моим миром.

Дверь камеры со скрипом открылась, впуская трех стражников — кажется, не тех, что были вчера, хотя в моем изнеможении их лица сливались воедино. Они резко остановились при виде меня, и я задумалась, как я, должно быть, выгляжу — обнаженная, окровавленная, подвешенная, как сломанная марионетка, с замысловатыми узорами, вырезанными на моей плоти.

— Боги всемогущие, — пробормотал один из них, и в его голосе прозвучала нотка чего-то похожего на сочувствие. — Он действительно над ней поработал.