Чтение онлайн

— Глаза в пол, — рявкнул другой. — Снимайте ее. Король хочет, чтобы ее сохранили живой и невредимой.

Упоминание о Валене вызвало во мне дрожь, не имеющую ничего общего с холодом или болью. Воспоминания о его лице, когда я наконец закричала, об этом взгляде, в котором смешались голод и удовлетворение, грозили вырваться наружу. Я подавила их, сосредоточившись вместо этого на немедленном обещании освобождения от цепей.

Двое стражников подошли ближе, их движения вокруг меня едва регистрировались сознанием, пока первая кандала не открылась с металлическим щелчком. Внезапное смещение веса послало пронзительную боль в плечо — превью того, что должно было произойти.

Когда расстегнулась вторая кандала, мои колени подогнулись. Я рухнула, как и подобает марионетке, которой обрезали нити, не в силах удержать себя без чужеродных придатков, прикрепленных к моему телу. Удар о каменный пол выбил те жалкие остатки дыхания, что были в моих легких, и несколько секунд я не могла делать ничего, кроме как лежать, прижавшись лицом к холодному камню.

А затем началась настоящая агония.

Кровь хлынула обратно в руки, неся с собой боль настолько сильную, что мир сузился до точек света за крепко зажмуренными глазами. Звук вырвался из меня — не совсем крик, а высокий, тонкий стон, который, казалось, исходил откуда-то извне. Мои пальцы неконтролируемо дергались по мере возвращения кровообращения, каждый удар сердца посылал новые волны огня через нервные окончания, пробуждающиеся от своего онемевшего сна.

— Прикройте ее, — приказал новый старший стражник; его голос, казалось, доносился издалека.

Что-то мягкое упало рядом с моим лицом — ткань, смутно осознала я. Чистая сорочка взамен той, что уничтожил Вален. Мысль о том, чтобы пошевелиться и взять ее, казалась невозможной, не говоря уже о монументальной задаче одеться.

— Ей нужна вода, — сказал третий стражник. Он казался самым молодым из них; его голос был низким, словно он не хотел, чтобы я услышала в нем беспокойство.

— Тогда оставь ей немного, — нетерпеливо ответил старший. — Нам приказано не трогать игрушку короля.

Шаги удалились, затем вернулись. Лязг кубка, поставленного на камень, более мягкий звук миски рядом с ним. До меня донесся запах бульона — жидкого, но теплого, несущего обещание пропитания.

— Ей понадобится помощь, — настаивал молодой стражник.

— Но не от нас, — последовал резкий ответ. — Приказ был: спустить ее, оставить припасы и уйти. Я не собираюсь повторить судьбу Бровара.

Пауза, затем неохотное шарканье ног, отступающих к двери. Я не открывала глаз, не желая видеть ту жалость или отвращение, которые могли быть написаны на их лицах.

— Она не выдержит и недели такого, — пробормотал один из них, их голоса разносились по каменной камере, несмотря на попытку говорить тихо.

— Не наша проблема, — ответил другой. — У короля есть свои причины.

Дверь камеры закрылась с глухим стуком, и замок щелкнул с металлическим лязгом, эхом разнесшимся во внезапной тишине. Я снова была одна, но свободна от цепей — свобода, которая ощущалась как еще одна форма пытки, пока мое тело кричало от возвращающейся чувствительности.

Я оставалась неподвижной на полу, ожидая, пока спадет самая сильная боль. Постепенно огонь в руках утих до постоянной пульсирующей боли, и я обнаружила, что могу шевелить пальцами прикладывая осознанные усилия. Плечи казались вырванными из суставов, хотя я знала, что они не вывихнуты — просто перенапряжены сверх того, что должен выдерживать любой сустав. Порезы, которые Вален вырезал на моей коже, загорелись с новой силой, по мере того как осознание моего тела возвращалось по одному мучительному кусочку.

Когда я наконец открыла глаза, первое, что я увидела, была чистая сорочка, которую они мне оставили — белый лен, простой, но неповрежденный. Вид этой простой любезности посреди жестокости едва не сломил меня. Слезы горячо сдавили веки, грозя пролиться. Я до боли прикусила нижнюю губу, используя острую боль, чтобы сфокусироваться.

Я не буду плакать.

Не тогда, когда Вален мог каким-то образом наблюдать за мной, упиваясь моими страданиями так же, как он смаковал мою кровь со своих пальцев.

С мучительной медлительностью я подтянула к себе сорочку, а затем начала мучительный процесс усаживания. Каждое движение посылало новые уколы боли сквозь мои измученные мышцы. К тому времени, как мне удалось натянуть одежду через голову, на лбу выступил пот от усилий, а дыхание вырывалось короткими, резкими вздохами.

Сорочка упала мне на колени, закрывая самые страшные порезы на теле, хотя некоторые все еще виднелись на руках и голенях. Вален исцелил их ровно настолько, чтобы предотвратить инфекцию, как и обещал, но они оставались красными и воспаленными на моей бледной коже — карта его собственности, нарисованная на моей плоти.

Я откинулась на стену, проводя инвентаризацию своих травм. Помимо видимых порезов и глубокой боли в плечах и руках, запястья были стерты до крови от кандалов: кожа была содрана и сочилась прозрачной жидкостью. Во рту пересохло, губы потрескались от обезвоживания. Бульон и вода, оставленные стражниками, манили меня, но они стояли на другом конце камеры, и мысль о том, чтобы пересечь это расстояние, казалась непреодолимой.

И все же, я не умру от жажды из чистого упрямства. После нескольких успокаивающих вдохов я начала медленное путешествие по каменному полу, передвигаясь на четвереньках, когда стоять оказалось невозможным. Каждое движение было переговорами с болью, каждый дюйм вперед — маленькой победой над желанием моего тела сдаться.

Когда я наконец добралась до чашки с водой, я пила медленно, зная, что если выпью все залпом, меня только стошнит. Жидкость успокоила пересохшее горло, принеся с собой ясность, которой не было в пелене боли. Затем последовал бульон — жидкий и теперь едва теплый, но содержащий достаточно питательных веществ, чтобы успокоить грызущую пустоту в желудке.

Силы по капле возвращались в конечности — недостаточно, чтобы встать или двигаться с какой-либо грацией, но достаточно, чтобы оставаться в сознании и думать. А вместе с мыслями пришел гнев — горячий и проясняющий, выжигающий часть тумана страданий.

Я подползла к стене, отделявшей мою камеру от камеры Пленника, прислонившись спиной к холодному камню в том месте, где, как я полагала, он мог бы лучше всего меня слышать.

— Я знаю, что вы там, — сказала я; мой голос был хриплым от того, что я сдерживала крики. — Я знаю, что вы все слышали. Каждый порез, каждую каплю крови, каждый момент его… удовольствия от моей боли.

Ответа не последовало, но я почувствовала его внимание с другой стороны стены — покалывающее осознание того, что я не говорю в пустоту.

— Надеюсь, вы счастливы, — продолжила я; горечь покрывала каждое слово. — В конце концов, это ваших рук дело. Вы могли бы подарить мне смерть, когда я просила об этом, но вместо этого вы оставили меня ему — оставили меня, чтобы он мог резать меня ради своего удовольствия.

Тишина растянулась, нарушаемая лишь звуком моего собственного тяжелого дыхания. Я закрыла глаза; истощение грозило утащить меня на дно. Он не ответит. Должно быть, решил, что я не стою его времени. Что меня нужно оставить одну в этом аду, где мне компанию составит лишь воспоминание о голодных глазах Валена.