Чтение онлайн

— Знаешь, — возразил он, твердый, как камень. — Ты знаешь это уже некоторое время. Хотя и пытаешься это отрицать.

Во рту пересохло, сердцебиение ускорилось до болезненного ритма.

— Ты… колдун. Практикующий запретную магию.

Он издал тихий смешок — пустой, усталый.

— Попробуй еще раз.

У меня перехватило горло.

— Демон, — сказала я, с трудом выдавливая это слово. — Что-то не от мира сего.

— Ближе, — пробормотал он. — Но не совсем.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к стене и позволила правде, которую я прятала, вырваться на свободу. Правде, которую я чувствовала с тех пор, как услышала его голос сквозь лихорадку, кровь и безумие.

— Бог, — прошептала я.

Последовавшей тишины было достаточно для подтверждения.

Я скрючила пальцы на камне; ногти бесполезно заскребли по его холодной, непреклонной поверхности.

Я знала богов. Не одного, а двух. Того, кто пытал меня во плоти. И другого — моего предвестника, — который слушал, как я страдаю. Который владел куском моей души.

— Нет, — прошептала я, отрицание прорвалось в моем голосе. — Ты не можешь им быть. Я не… Я не поверю в это.

— Вера не меняет истину, — просто сказал он. Почти с грустью.

Я еще крепче прижала колени к груди, словно могла удержать себя от распадания на части одним лишь усилием воли. В памяти всплыли слова Валена — его случайное упоминание о двух оставшихся в мире смертных камерах, спроектированных для удержания богов. Одна была его. Теперь моя. А другая… другая принадлежала Смерти.

Бог. Я была в плену по соседству с богом.

Я уткнулась головой в колени, словно этот жест мог укрыть меня от божественного внимания. Если он действительно был богом… то каким? Я покопалась в памяти, но почти все мое образование строилось вокруг Богинь-Близнецов — единственной веры, которую допускал мой отец.

Теперь я знала почему.

Он пленил двоих в своих подземельях.

— Как мой отец взял тебя в плен? — спросила я наконец; мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала.

Из соседней камеры донесся мрачный смешок.

— Поразительно, — сказал он, и я почти видела, как он задумчиво склоняет голову. — Большинство смертных, узнав, что говорят с богом, первым делом просят благословения. Или спасения. Или, по крайней мере, интересуются загробной жизнью, которая их ждет. — Цепи звякнули, когда он поменял позу. — Но не ты. Ты спрашиваешь, как меня пленили.

Разочарование наполнило меня от его откровенной насмешки от ситуации. Я выпрямилась, сарказм сорвался с моих губ.

— Мне так жаль разочаровывать, — сказала я. — Предпочел бы ты, чтобы я пала ниц? Должна ли я встать на колени у решетки и молить о твоем божественном милосердии? Я могла бы рыдать и рвать на себе одежды, если бы тебе это больше понравилось, хотя, боюсь, мои ресурсы в данный момент несколько ограничены.

Он снова рассмеялся, на этот раз глубже, с ноткой, которая, казалось, вибрировала сквозь камень между нами.

— Я был бы признателен, — ответила Смерть, и я закатила глаза к потолку от нескрываемого юмора в его голосе. — Но это излишне. Я бы не смог даровать тебе благословение, даже если бы ты… разорвала свои одежды и пала ниц передо мной.

Я откинула голову на холодный камень; истощение и боль делали мои конечности тяжелыми.

— Я встречала лишь одного другого бога, — сказала я через мгновение. — И он вырезает узоры на моей коже ради своего удовольствия. Прости, если я не горю желанием искать благословения у божественного.

— Разумная позиция, — ответил Смерть; веселье все еще окрашивало его тон. — Божественные благословения редко оказываются тем, чего ожидают смертные.

Я почувствовала, как мой гнев на его божественность утихает. Появился проблеск понимания, наши общие страдания тяжело повисли в воздухе. Вот Смерть — мой предвестник, мой якорь — беседующий со мной не как бог, требующий благоговения, а как товарищ, скованный цепями.

— Расскажи мне, как тебя поймали, — подтолкнула я его; любопытство смешалось с горечью, все еще цепляющейся за мое сердце. — Если ты действительно бог, почему ты прикован рядом со мной, как любой другой пленник?

У него вырвался смешок — звук, отдавшийся гулким эхом в тускло освещенной камере, богатый и глубокий, но хранящий в себе след печали. Был мимолетный момент, когда мне показалось, что я уловила, как он пробормотал слово «если», словно сама мысль о том, что его божественность привязана к сковывающим его цепям, была нелепой.

— Подойди к решетке, — сказал он; его голос смягчился — эхо его просьбы прошлой ночью. — И я отвечу на твой вопрос.

Я помедлила, мое тело протестовало при мысли о том, чтобы снова пошевелиться. Синяки, оставленные Валеном, болели, но любопытство потянуло меня обратно в угол, где прошлой ночью я сжимала руку Смерти.

Дотронувшись до места соединения наших камер, я осторожно опустилась на пол. Сквозь решетку я могла разглядеть теневые очертания руки Смерти, протянутой из его камеры ладонью вверх в пригласительном жесте.

— Ты видишь мою руку? — тихо спросил он.

Я кивнула, прежде чем вспомнить, что он не может меня видеть.

— Да.

— Плоть и кровь, — сказал Смерть, слегка согнув пальцы. — Как и у тебя. Эта форма — это тело — это сосуд, тоже как у тебя. До того, как меня заковали в цепи, я мог перемещаться между этим обличьем и чем-то… менее осязаемым. — Он медленно повернул руку, рассматривая ее так, словно это была диковинка, а не часть его самого. — В этой смертной форме мы можем… чувствовать так же, как смертные. Касаться кожи без страха случайно уничтожить тех, кто менее существенен. Но мы более уязвимы.

Я изучала выступы его руки, замысловатые узоры шрамов, которые картографировали историю, написанную кровью. Серебряные линии пересекали его ладонь: одни тонкие, как паутина, другие глубже, более выраженные. Я хотела узнать историю каждого из них, каждого клинка, оставившего на нем след.

— Ты все еще не ответил на мой вопрос, — тихо сказала я.

Он согнул пальцы, серебряные шрамы поймали тот скудный свет, что проникал в наши камеры. Когда он заговорил, его голос нес в себе тяжесть, которая, казалось, давила на сам воздух между нами.

— Я был… отвлечен. Мне нужно было кое-что защитить. Нечто безмерно ценное. — На этих словах его голос смягчился, и на мгновение мне показалось, что я уловила в нем нотку сожаления. — Мне нужна была эта форма — этот физический сосуд, — чтобы доставить это в целости и сохранности.

— Что ты защищал? — спросила я, вовлеченная вопреки самой себе.

Его рука замерла, и я почувствовала прикосновение его внимания сквозь темноту.

— Нечто незаменимое. Свет в этом мире теней.

Туманность его ответа расстраивала меня, но я чувствовала, что он не станет вдаваться в подробности.