Чтение онлайн

— И мой отец поймал тебя, пока ты был уязвим.

— Да. — Слово несло в себе вес, выходящий за рамки его единственного слога. — Эльдрин ждал. Как будто он точно знал, когда и где я появлюсь. Как будто кто-то сообщил ему о моей цели в этом мире смертных. — Пальцы Смерти слегка сжались, затем снова расслабились. — Мало что может удивить меня после целых эпох существования, маленький олененок. Но это… это застало меня врасплох.

Я придвинулась ближе к решетке, пытаясь разглядеть его получше в тенях за пределами его вытянутой руки. Хотел ли он сказать, что его предали?

— Мой отец был кем угодно, но он никогда не был импульсивен. Должно быть, он тщательно спланировал твое пленение.

— Тщательнейшим образом, — согласился Смерть; в его тоне прозвучало нечто похожее на неохотное уважение. — Руны, цепи, связывающие слова — все было подготовлено заранее. Как будто он годами изучал, как поймать бога. — Тихий смешок без тени юмора пронесся в темноте. — Что он, конечно же, и делал.

Его рука слегка повернулась, шрамы поймали свет под другим углом.

— Эльдрин быстро обнаружил, что даже с моей подавленной силой мое прикосновение сохранило определенные… качества. — Это слово повисло между нами, беременное смыслом. — Первый стражник, который дотронулся до меня, иссох на месте; его жизненная сила влилась в меня прежде, чем он успел сделать следующий вдох. Даже после этого десятки людей расстались с жизнью от моего прикосновения, выполняя приказы твоего отца скрутить меня.

Холодок пробежал у меня по спине от небрежного упоминания о столь разрушительной силе.

— Но мой отец…

— Благоразумно избегал прикасаться к моей коже напрямую, — закончил Смерть. — Отсюда и цепи. Много, много цепей, обернутых вокруг каждого дюйма моего тела, до которого они могли добраться. Потребовалась дюжина человек, чтобы сковать меня, и большинство из них не пережило этот процесс. — В его голосе не было раскаяния, лишь отстраненное изложение фактов.

Я уставилась на руку, просунутую сквозь решетку — руку, которая держала мою прошлой ночью, которая предложила утешение, когда я нуждалась в нем больше всего. Эта самая рука убивала прикосновением, вытягивала жизнь из плоти так же легко, как черпают воду из колодца.

— Мы прикасались друг к другу, — прошептала я. — Не один раз.

— Да.

— Почему ты не причинил мне вреда? — Вопрос дрожал на моих губах, полный страха и любопытства.

Смерть долго молчал.

— Я не хотел.

Мне следовало бы отступить после этого. Следовало забиться в дальний угол камеры, держаться на расстоянии от этого существа непостижимой силы и неизвестных намерений. Вместо этого я поймала себя на том, что наклоняюсь ближе, влекомая нуждой, которую не могла сформулировать.

Бог, способный убить прикосновением, предпочел не причинять мне вреда. Предпочел, вместо этого, предложить утешение, когда я была на самом дне. Мне, дочери того, кто его пленил, его мучителя.

И я все еще хотела к нему прикоснуться.

Медленно, обдуманно я протянула обе руки к его руке. Мои движения были осторожными, давая ему любую возможность отстраниться, но он оставался неподвижным, наблюдая, как мои пальцы зависли над его ладонью.

Мое сердце бешено колотилось в груди, его дикий ритм, казалось, отскакивал от каменных стен. Страх смешивался с чем-то еще — тягой к этому могущественному существу, бросающей вызов всякому разуму. Он был опасен. Смертоносен. Божественен. И все же…

С мужеством, рожденным, возможно, из глупости или отчаяния, я положила руки по обе стороны от его руки, баюкая ее между своими.

Смерть совершенно замер, словно мое прикосновение обратило его в камень, прежде чем по нему пробежала дрожь, такая слабая, что мне могло это только показаться. Но его рука оставалась теплой и твердой между моими: не иссушая мою плоть и не вытягивая мою жизненную силу.

Ободренная его неподвижностью, я позволила своим пальцам исследовать рельеф его кожи, очерчивая выпуклые линии шрамов, мозоли, говорившие о том, что он держал оружие и сражался в битвах. Его рука была намного больше моей, достаточно сильной, чтобы сокрушить кость, и все же она оставалась нежной в моей хватке.

— Большинство смертных были бы в ужасе от прикосновения ко мне, — сказал Смерть; его голос стал более хриплым, чем раньше. — Как и многие боги.

Мой палец обвел особенно глубокий шрам, шедший от запястья к основанию среднего пальца.

— А мне следует? — спросила я, подняв взгляд, словно могла увидеть его лицо сквозь темноту и камень между нами. — Быть в ужасе, я имею в виду.

Тишина растянулась между нами; его рука лежала неподвижно, пока я ее изучала. Наконец он заговорил; его голос был таким тихим, что мне пришлось напрячь слух.

— Нет, — сказал он. — Не тебе.

Я возобновила свое осторожное исследование, пальцы переместились к его мозолям — огрубевшей коже у основания каждого пальца, вдоль края ладони, между большим и указательным пальцами. Это были мозоли не чернорабочего или ремесленника, а воина. Кого-то, кто держал в руках оружие, кто владел им со смертоносной точностью на протяжении веков.

Его пальцы слегка согнулись, приспосабливаясь к давлению моего прикосновения. Цепи на его запястье тихо звякнули от этого движения.

Я хотела запомнить текстуру его кожи, расположение каждого шрама, легкую шероховатость костяшек его пальцев. Это простое прикосновение казалось более интимным, чем все, что я когда-либо испытывала, даже больше, чем удовольствие, которое Вален силой вырвал из меня.

— Есть ли у богов души? — прошептала я, проводя кончиками пальцев по изгибу его большого пальца.

Его рука оставалась твердой в моей, но я почувствовала, как по нему пробежало легкое напряжение от моего вопроса. Несколько ударов сердца он ничего не говорил, и я задалась вопросом, не перешла ли я какую-то невидимую границу.

— Нет, — просто сказал он. Затем, после еще одной паузы: — Боги — это сила, воля и вечность, рожденные из первозданного творения. Внутри нас нет души.

Я ждала, чувствуя, что он хочет сказать что-то еще. Его ладонь вдавилась в мои поглаживания — жест, который казался почти бессознательным.

— Эмоции смертных привязаны к вашим душам, — продолжил он. — Они поднимаются и опускаются, как приливы, омывая вас, изменяя вас, прежде чем снова отступить. Они формируют вас, оставляют отпечатки, как следы на мокром песке. — Его пальцы слегка сжались вокруг моих; мягкое давление, похожее на выделение главного. — Божественность лишена такого якоря без души.

Я нахмурилась, пытаясь понять.

— Ты хочешь сказать, что боги чувствуют меньше, чем смертные?

— Не меньше, — поправил он. — И не больше тоже. Просто… по-другому. — Его большой палец задел мой указательный; жест был настолько легким, что мог быть случайным. — Божественная эмоция… глубже. Более сущностна. Как течения в самой глубокой океанской впадине, куда даже свет никогда не смеет проникать.

— Звучит… одиноко, — прошептала я, удивленная собственной оценкой.

— Так и есть, — согласился Смерть; его голос был низким рокотом, который, казалось, вибрировал через его руку в мою. — Когда бог чувствует гнев, это не горячая вспышка ярости, которую испытывает смертный. Это бесконечный, совершенный гнев, который может гореть тысячелетиями, не угасая. — Его голос стал тише. — Когда мы любим… это всепоглощающе. Это становится фундаментом самого нашего существования. Не чувство, которое приходит и уходит, а скала, на которой строится все остальное.