Чтение онлайн

Мы смотрели друг другу в глаза, ни один из нас не желал уступать. Я попробовала его кровь. Я пометила его идеальную плоть.

Какую бы месть он ни планировал, я встречу ее с этим мгновением, выжженным внутри меня.

Он резко отдернул мою голову, заставив меня откинуться на подушку, как выброшенную вещь.

Но в пространстве между нами я почувствовала это. Сдвиг. Трещину в его наслаждении.

Я знала, что наша война не окончена, но сегодня я хотя бы пустила первую кровь.

До конца пира внимание Валена больше ко мне не возвращалось. Попытки Эрисет завязать разговор встречали вежливое безразличие, ее прикосновения тонко, но безошибочно отвергались.

Если это и была моя победа, то пустая — купленная ценой грядущей боли, возмездием, которое я могла только вообразить.

И весь вечер я чувствовала его вкус. Его кровь вилась в моих венах, как дым, как огонь, как воспоминание. Что-то первобытное шевелилось внутри меня — тяга, тоска, проклятие, которому я не знала названия.

И все же поводок оставался, крепко намотанный на его кулак.

Заявление прав

Стражники швырнули меня обратно в камеру с небрежной жестокостью людей, избавляющихся от мусора.

Их руки грубо схватили меня за предплечья, пальцы впились в плоть, и без того болезненную от раннего внимания Валена, толкая вперед с такой силой, что я споткнулась о порог. Я едва удержалась на ногах, когда железная дверь захлопнулась за мной; звук эхом разнесся по сырым коридорам, как последняя нота погребального песнопения.

Замок повернулся с механической точностью, каждый щелчок был маленькой смертью, отгораживающей меня от верхнего мира. Это были не мои стражники — люди, привыкшие к моему присутствию, как и я к их. Это были существа Валена, безразличные к моим страданиям, видевшие во мне не более чем предмет собственности, который нужно переместить из одного места в другое.

Черное платье все еще облегало мою фигуру, его шелковая поверхность осталась неповрежденной, несмотря на унижение, свидетельницей которого оно стало. Каждая складка лежала идеально, каждый шов был цел. Жестокая насмешка над элегантностью, превратившая мое унижение в высокий театр.

Ошейник оставался запертым на моем горле, хотя Вален и отцепил поводок, прежде чем отпустить меня с холодной улыбкой и прошептанным обещанием. «Завтра». Только это; одно-единственное слово, содержавшее в себе больше угрозы, чем целый словарь откровенных описаний.

Мои ноги начали дрожать; адреналин, поддерживавший меня во время пира, наконец покинул меня. Часами я держалась жестко и непреклонно, встречая свое унижение с выдержкой.

Но теперь, в уединении моей камеры, без зрителей, которые могли бы засвидетельствовать мое падение, силы, которые я призвала, покинули меня, как вода, утекающая сквозь треснувшие ладони.

Я рухнула.

Не изящно, не с остатками того достоинства, которое я так старалась сохранить. Сначала подогнулись колени, бросив меня на каменный пол с резким ударом, а затем я полностью завалилась на бок, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, делая себя как можно меньше в этом тесном пространстве, которое стало всем моим миром.

Слезы, когда они пришли, не были сотрясающими тело рыданиями. Нет, они были беззвучными, выскальзывая из уголков глаз, прокладывая теплые дорожки по вискам и вплетаясь в прическу. Как будто я забыла, как издавать звуки. Горе было слишком огромным, слишком фундаментальным для шума, вытекая из меня так, словно мое тело потеряло способность удерживать печаль.

Я плакала по Лайсе, оказавшейся в мире без моей любви и защиты, и по Изольде, которая доверяла мне достаточно, чтобы сбежать, когда я ее об этом попросила. Я даже плакала по своему отцу, каким бы тираном он ни был, и по своим сводным братьям и сестрам, которые не заслужили такой участи.

Но больше всего я плакала по самой себе, по той пустой оболочке, в которую превращалась, по кусочкам моей души, которые откалывались день за днем, по осознанию того, что то, что останется от меня к тому времени, когда Валену наскучит его игра, будет мало похоже на человека, которым я когда-то была.

В конце концов слезы замедлились, оставив лицо липким и саднящим, а глаза опухшими и болящими. Но чувство пустоты осталось, вырезанное теперь еще глубже тишиной, давившей на барабанные перепонки. Сегодня вечером она ощущалась иначе — не просто пустой или полной, а активно враждебной, словно сам воздух знал о спектакле наверху и осуждал меня за мою роль в нем.

Я оставалась лежать, свернувшись на боку; мои пальцы теребили край ошейника, очерчивая серебряные гравюры. Каждая вытравленная отметина напоминала мне о руках Валена, застегивавших его там, о смехе толпы, о ее накрашенной улыбке, когда она шептала на ухо Богу Крови.

И все же я чувствовала его вкус. Металлическое тепло его крови оставалось на языке, хотя я давно ее проглотила. Оно преследовало меня — не только во вкусе, но и в ощущениях. Что-то в нем поселилось под моей кожей. Что-то беспокойное. Что-то громкое.

— Мирей.

Голос Смерти был низким, шероховатым от беспокойства. Голос моего предвестника, зовущий меня обратно из пустоты, в которую я отступила. Я не ответила. Чтобы говорить, нужна была энергия, которой у меня не было.

— Я знаю, что ты там, — его тон изменился, слегка смягчился, словно он обращался к чему-то раненому. — Я слышал, как тебя привели обратно.

И все же я хранила молчание. Что тут можно было сказать? Любые слова отказывались повиноваться мне.

— Иди ко мне, маленький олененок.

Это не было вопросом или просьбой. Это был приказ, простой и прямой, прорезавший туман моего истощения.

Мне следовало бы возмутиться — еще одно существо, еще один голос, указывающий мне, что делать. Но я не стала.

Потому что это не ощущалось как доминирование. Было похоже, что он знает. Знает, что нежная просьба не удержит меня от того, чтобы рассыпаться на куски.

Мое тело двигалось без сознательной мысли, движимое потребностью настолько фундаментальной, что она полностью обходила разум. Я развернулась на каменном полу; мои конечности дрожали от истощения и чего-то более глубокого — пробирающего до костей голода по связи, которая стала моим спасательным кругом в этом месте теней и боли. Черный шелк моего платья шуршал по полу, пока я ползла к углу, где сходились наши камеры; каждое движение посылало сквозь меня новые волны унижения.

Мои колени скребли по грубому камню, когда я добралась до угла; дыхание было поверхностным и рваным. Сквозь узкую щель между прутьями я протянула руку в темноту, пальцы дрожали, ища его тепло.

На ужасное мгновение я ничего не почувствовала — только пустой воздух, мои пальцы хватались за темноту. Он отстранился? Был ли его приказ просто еще одной жестокостью, еще одним существом, находящим развлечение в моем унижении?

Затем теплые пальцы сомкнулись вокруг моих: сильные, уверенные и неоспоримо реальные. Рука Смерти, больше моей, с мозолями в местах, говоривших о древних битвах и тяжело доставшихся навыках. Его большой палец нежно нажал на тыльную сторону моей ладони — точка соприкосновения, которая казалась единственной твердой вещью в мире, ставшем жидким от неопределенности.