Чтение онлайн

– Не хватает...- честно призналась Христина.-Такие хорошие люди: Васса Кузьминична, Лизочка, электрик Гриша, Давид Ларионович... Но ты мне дороже всех, и ты... хвораешь. А разве я тебе не нужна?

Марфенька улыбнулась, просияв:

– Конечно, нужна! Страшно даже подумать: вдруг тебя не было бы совсем... Слушай, Христина, я решила. Ты поедешь домой, на Каспий, и будешь работать как работала, давно пора, так можно потерять место. Я постараюсь подлечить себя, а потом... Ты слушаешь? Ну, чего ты плачешь?

– Как я оставлю тебя одну? - всхлипнула Христина. Сердце ее, что называется, надрывалось от жалости к Марфеньке.

– Не плачь! Ты слушай... Меня здесь долго не продержат, не беспокойся!.. Ведь я хроник... Слышала, папа проговорился. А когда меня выпишут, я тебе телеграфирую, и ты приедешь за мной. Не идти же мне действительно в инвалидный дом или к этой... Мирре. Придется тебе уж... за мной ухаживать.

– Марфенька! - смеясь и плача, Христина обняла ее. - Примешь меня к себе? - строго спросила Марфенька.- Примешь, да?

– Марфенька!

– Да, да, я знаю, что никто не будет мне так рад, как ты... Но ты еще молодая женщина и можешь выйти замуж... И тогда я буду помехой... Но я что-нибудь придумаю, Христя!

– Я никогда не выйду замуж,- просто сказала Христина.

– Не будем загадывать далеко, а пока я поживу у тебя... Кто-то должен меня принять?.. Вот какое... Ну ничего, ты не расстраивайся, Христина. Я непременно что-нибудь придумаю. Какой-нибудь выход. И ты меня не жалей. Я сильная, даже если перебиты какие-то там позвонки.

– Почему же все-таки случилась авария? - в сотый раз спросила Христина.

– Тень от облака... От солнца - сразу в тень. Даже аэростат не выдержал,- непонятно сказала Марфенька.

Вошла улыбающаяся сестра и передала Марфеньке пачку писем. Четыре письма были из обсерватории - от Яши, Лизы, Мальшета и супругов Турышевых. Остальные от незнакомых людей.

После того как в "Комсомольской правде" появилась заметка "Подвиг Марфы Оленевой", где довольно красочно описывалось происшествие на Каспии, к Марфеньке стало поступать множество писем от совсем незнакомых людей. Марфенька очень любила эти письма, то и дело перечитывала их, сортировала и непременно отвечала на каждое.

Так и теперь прочли вслух все письма, и Марфенька спрятала их под подушку, что очень не нравилось медсестре, находившей это негигиеничным.

В этот вечер подруги разговаривали долго-долго, умолкая, когда к двери подходила дежурная сестра.

Вплоть до отъезда Христины Марфенька казалась очень веселой и спокойной, и та уехала с облегченным сердцем. Теперь она будет готовиться к приезду Марфеньки - ждать ее. Разлука - всего месяца на два. Скоро они увидятся! Марфенька не предугадала только одного: чем станут для нее эти "всего два месяца".

Как только Христина уехала, в опустевшей палате стало для Марфеньки нестерпимо одиноко. На нее вдруг напал страх перед надвигающейся ночью. Она попросила лечащего врача Раису Иосифовну перевести ее в общую палату. Но та неожиданно воспротивилась.

– Ваш отец договорился об отдельной палате для вас...

– Мало что он договорился! Я желаю в общую.

– Ну, я поговорю с ним по телефону.

Как назло, Оленев выехал в Ленинград в научную командировку, и телефон его был неизвестен. У Марфеньки уже были стычки с Раисой Иосифовной. Как только Марфенька пришла в себя после операции, она попросила переложить ее лицом к окну, точнее - к балкону, но ждали комиссию, и лечащий врач нашел, что "некрасиво, когда больные лежат в палатах в разные стороны".

Марфенька, разумеется, заявила, что ей "плевать на комиссию" и она требует, чтоб ее немедленно переложили, так как она "должна видеть небо". Это сделали вечером, когда Раиса Иосифовна ушла. С тех пор Марфенька невзлюбила ее и нисколько этого не скрывала. То, что Раиса Иосифовна явно заискивала перед ее отцом и Миррой, отнюдь не расположило Марфеньку в ее пользу.

Марфенька потребовала к себе главного врача, но он не пришел, так как ему, видимо, не доложили. Вместо него опять появилась Раиса Иосифовна и фальшиво-ласковым тоном стала уговаривать больную "не нервничать, быть умницей".

– Переведите меня в общую палату! - твердила Марфенька, с чувством унижения сознавая свое полное физическое бессилие.

– Не надо капризничать, здесь вам лучше! - безапелляционно изрекла Раиса Иосифовна.- Выпейте валерьянки!

Наверное, папа "благодарил" ее, сообразила Марфенька. Она пришла в ярость.

– Вы не переведете меня в общую палату?

– Я лучше знаю, где вам лежать. Вам требуется покой!

– Хорошо, тогда я объявляю голодовку!

Раиса Иосифовна от удивления даже открыла рот. Лицо ее покрылось пятнами, высокий бюст возмущенно заколыхался.

– Разве в больницах объявляют голодовки? Это лишь в тюрьмах! - пояснила она.

– А я объявляю! Буду голодать, пока меня не переведут в общую палату. И воды пить не буду. А лечиться я у вас не желаю. Вы - плохой врач! Уходите!

Через полчаса принесли обед, Марфенька к нему не притронулась. И подарила санитарке Дусе все продукты, которые были в тумбочке. Эту же Дусю она упросили сходить за Саго Сагиняновичем. Молодой врач выслушал гневный, сбивчивый рассказ Марфеньки и немедля отправился к главврачу.

Так с боем Марфеньку перевели в общую палату. Весь вечер оттуда неслись взрывы смеха: Марфенька рассказывала "в лицах", как она объявляла голодовку. Сестры и санитарки под всякими предлогами заходили в палату и тоже хохотали.

Женщины оказались очень славными. Они были довольны новой больной, такой веселой и забавной. В палате их, кроме Марфеньки, четверо: инженер Мария Степановна-худенькая, добродушная, общительная пожилая женщина; научный работник астроном Августа Константиновна - высокая, красивая, спокойная, каждое движение ее было необыкновенно красиво, курила ли она папиросу или протягивала руку за книгой. Она походила больше на артистку, чем на астронома... пока не заговаривала о проблемах своей науки. Ее муж, тоже астроном, приносил ей папиросы, цветы, фрукты и свои письма. Он называл ее Ата.

Третья больная - она считалась выздоравливающей и скоро уже выписывалась - была на удивление пустенькой женщиной неполных восемнадцати лет, по имени Жанна, по метрике - Анна. Она работала паспортисткой в гостинице для интуристов и, кроме как о мужчинах, ни о чем говорить не могла. В палате она находилась только во время обхода врача, а то ходила по всей больнице - преимущественно по мужским палатам, а вечером смотрела с приятелями телевизор.

Четвертым обитателем седьмой была африканка Жюльена - студентка Университета. Она неплохо говорила по-русски, интересовалась всем на свете, любила Москву, но тосковала по своей Африке и не могла без слез и взрыва ярости вспоминать об убийстве Патриса Лумумбы, речь которого она однажды слышала и знала, что не забудет никогда.