Чтение онлайн

Весточку от неё примерно через семь месяцев получил не я, а доктор Бройер. Хорошее самочувствие сохранялось у неё в течении нескольких месяцев, затем она пережила ещё одно тяжёлое потрясение. Старшая дочь пациентки, которая ещё во время первого пребывания в Вене, подражала матери, копируя её судороги мышц затылка и лёгкие истеричные состояния, страдала от Retroflexio uteri (в переводе с латинского патологическое наклонение матки кзади), особенно при ходьбе. По моему совету её лечил один из виднейших венских гинекологов доктор Н., которому удалось посредством массажа настолько выправить положение матки, что несколько месяцев не ощущалось никаких болей. Когда мать с дочерьми вернулась домой, то обратились за консультацией к гинекологу ближайшего университетского города. Тот провёл с девушкой комбинированную локальную и общую терапию, которая в итоге привела к тяжёлому нервному заболеванию подростка. Вероятно, в этом проявилась патологическая наследственность семнадцатилетней девушки, а годом позже стали заметны изменения в характере. Мать девушки, с присущими ей одновременно преданностью и недоверием по отношению к врачам, предоставила дочь в руки медиков. После неудачного исхода назначенного курса лечения моя бывшая пациентка стала жутко упрекать себя за случившееся и каким-то ходом мыслей, так и оставшимся для меня непонятным, пришла к выводу, что оба врача, доктор Н. и я, повинны в заболевании её ребёнка, так как мы не удосужились придать достаточное значение тяжёлому страданию малышки. Это в определённой степени повлияло на результаты моего лечения фрау Эмми фон Н. – она опять очутилась в прежнем патологическом состоянии. Довольно известный местный врач, к которому пациентка обратилась на своей родине, и доктор Бройер, поддерживающий с ней связь посредством переписки, хотя и добились того, что пациентка перестала обвинять меня и доктора Н., появившаяся у неё к этому времени антипатия сохранялась и дальше; пациентка заявила о невозможности когда-либо в будущем лечиться у меня. По совету того медицинского авторитета она попыталась получить помощь от страданий в одном из санаториев северной Германии. По просьбе Бройера я сообщил врачу санатория о том, какие приёмы гипнотической терапии оказались наиболее эффективными в её случае.

Попытка переноса прежнего успеха полностью провалилась. По-видимому, пациентке с самого начала не удавалось найти с лечащим врачом общего языка. В недоверии и сопротивлении всем лечебным мероприятиям, предпринимаемым для исцеления, пациентка исчерпала имеющиеся у неё силы, потеряла сон и аппетит. Она смогла несколько прийти в себя лишь после того, как одна из её подруг, увидев её бедственное положение в санатории, взяла да и на самом деле тайно похитила пациентку и стала сама ухаживать за нею в своём доме. Вскоре после этого – это произошло спустя ровно год после нашей первой встречи – пациентка вновь приехала в Вену и полностью предоставила себя в мои руки.

Казалось, что она была намного здоровее, чем это можно было бы представить по получаемым письменным сообщениям. Пациентка была оживлена, не испытывала никакой тревоги, многое из прежних внушений сохраняло своё действие. Главная её жалоба теперь относилась к частому появлению замешательства, к «буре в голове», как она сама это называла, кроме того пропал сон, она могла плакать часами, а в определённое время дня (в 5 часов) на неё находило уныние. Зимой в такое время она посещала находящуюся в санатории дочь. Фрау Эмми фон Н. очень сильно заикалась, прищёлкивала языком, часто с яростью тёрла одну руку о другую, а когда я спросил, не мучают ли её образы животных, её ответом было восклицание: «О, замолчите!»

При первой попытке погрузить её в гипнотическое состояние, пациентка сжала кулаки и закричала: «Я не хочу инъекций антипирина, уж лучше пусть я останусь жить с моими болями. Я не желаю видеть доктора Р., он вызывает у меня антипатию». Я догадался, что она находится в плену воспоминаний о сеансах гипноза, проходивших в санатории. Успокоилась она только после того, как я вывел её из состояния погружения.

В самом начале лечения произошло довольно поучительное событие. Я спросил у пациентки, находящейся в гипнотическом трансе, когда она стала снова заикаться. Ответила она не сразу: после испуга, пережитого зимою в Д. кельнер сельской гостиницы, в которой она тогда проживала, запрятался в её номере; в темноте она приняла его за пальто, а когда взялась за него руками, то неожиданно перед ней возник мужчина. Я устраняю у пациентки тревожащее её воспоминание, после этого не заметно никаких признаков заикания будь это в гипнотическом состояним или в бодрствовании. Не знаю, что побудило меня проверить эффективность только что сделанного мною внушения. Появившись вечером, я как бы совершенно случайно спросил у пациентки, стоит ли, после того как она крепко уснёт, уходя от неё, проверить то, насколько надёжно закрыта дверь, да так, чтобы никто не смог сюда проскользнуть. К моему удивлению пациентка очень сильно пугается, начинает скрипеть зубами и крепко тереть свои руки, давая этим понять, что именно такого рода припадок был у неё в Д., но побудить рассказать её ту историю, которую она поведала мне до обеда на гипнотическом сеансе и которую я считал полностью устранённой, так и не удалось. На следующем сеансе гипноза пациентка рассказала историю более подробно и ближе к истине. Вечером, находясь в сильном возбуждении, пациентка бесцельно ходила на прогулке, она заметила приоткрытую дверь в комнату своей камер-фрау (горничной) и решила туда войти, чтобы на минутку отдохнуть. Камер-фрау попыталась преградить ей путь, но пациентка легко преодолела такое «препятствие» и вошла в комнату, несмотря на запрет. Вот тогда пациентка и заметила «тёмную вещь на стене», на самом деле оказавшуюся мужчиной. Очевидно, именно этот налёт эротики в этом маленьком приключении и побудил пациентку несколько исказить рассказ в первый раз. Я хорошо знаю, что неполное воспроизведение эпизода на гипнотическом сеансе не будет иметь большого лечебного эффекта, поэтому привык относиться к рассказываемым событиям как неполным, если это не приводит к полезному результату. Постепенно я научился разгадывать по мимике больного, не утаил ли он от меня существенную часть своих переживаний.

Предпринятая мною терапевтическая работа состояла на этот раз в устранении на гипнотических сеансах неприятных впечатлений, накопившихся у пациентки за время лечения дочери и нахождения её самой в том учреждении. Пациентка была переполнена сдерживаемой яростью на врача, заставлявшего её в гипнозе называть по буквам Ж… а… б… а… , она даже потребовала от меня обещания не заставлять её проделывать что-нибудь подобное с этим словом. Я разрешил себе сделать внушение-шутку, единственное, впрочем довольно безобидное, злоупотребление гипнозом, единственное, за что меня можно бы было обвинить в работе с этой пациенткой. Я внушил, что пребывание в …тале станет представляться ей настолько далёким, что она никогда не сможет вспомнить его точного названия и каждый раз, когда она захочет его произнести, она будет путать конечный слог: …берг, …таль, …вальд и т. п. Всё так и стало происходить, так что вскоре её единственной шероховатостью в речи была неуверенность при попытке назвать то место, пока я не воспользовался советом доктора Бройера и не освободил её от этой навязчивости к парамнезии (с греческого обман памяти).

Несколько дольше мне пришлось сражаться с состояниями, которые пациентка называла «буря в голове». Когда я впервые увидел пациентку в таком состоянии, она лежала на диване с искажёнными чертами лица, всё её тело непрерывно подёргивалось, руки то и дело сильно сдавливали голову, при этом она ещё выкрикивала, словно находилась в горестной и безутешной тоске, имя «Эмми» (это было также имя старшей дочери пациентки). В гипнозе пациентка сообщила, что это состояние похоже на припадки отчаяния, которые охватывали её во время лечения дочери. Тогда она часами размышляла о том, как можно было исправить плохой исход лечения и не находила выход. А когда спустя небольшое время она начинала чувствовать, что мысли путаются, то прибегала к необычной помощи – громко выкрикивала имя дочери, чтобы прийти в себя. Вскоре после того как болезнь дочери наложила на неё новые обязанности и вновь фрау Эмми фон Н. стала испытывать страшную раздражительность , пациентка решила, что всё, что касается дочери, должно оставаться в полном порядке, а иначе всё в жизни пойдёт кувырком.

Через несколько недель у пациентки были устранены и все другие тягостные впечатления. Некоторое время фрау Эмми фон Н. ещё оставалась под моим наблюдением, хотя и была уже совершенно здоровой. Как раз в конце её нахождения в Вене произошло нечто такое, о чём я хочу рассказать более подробно, так как эпизод этот бросает яркий свет на характер больной и способ формирования её симптомов.

Как-то я посетил пациентку во время обеда и был поражён тем, что она выбросила что-то завёрнутое в бумагу в сад, где свёрток мгновенно подхватили дети служителя дома. На мой вопрос пациентка отвечала, что это было её (сухое) мучное блюдо, которое не смотря на то, что было назначено ей, каждый день отправлялось по такому маршруту. Это заставило меня внимательнее присмотреться к её пище, и везде я нашёл на тарелках гораздо больше еды, чем этого бы следовало ожидать после обеда. На требование сказать, почему она так мало ест, пациентка отвечала, что слишком много есть она не привыкла, а кроме того это нанесло бы ей вред; у неё такая же натура, как и у покойного отца, который тоже был плохим едоком. Когда я осведомился о том, что она пьёт, пациентка сказала, что переносит только плотные жидкости, молоко, какао и т. п., а как только она выпивает чистую ключевую или минеральную воду, её желудок расстраивается. Не вызывало сомнений, что такое поведение было следствием нервного расстройства. Взятая на анализ урина оказалось очень концентрированной и перегруженной солями мочевой кислоты.

Мне показалось достаточно целесообразным посоветовать пациентке более разнообразное питьё, кроме того нужно было позаботиться о том, чтобы пациентка вообще принимала больше пищи. Хотя пациентку никак нельзя было назвать очень худой, немного больше пищи, как мне казалось, не помешало бы. Когда при моём следующем посещении я посоветовал ей пить щелочную воду и запретил выбрасывать мучные блюда ставшим традиционным для неё способом, то пациентка пришла в сильное возбуждение. «Я сделаю так, потому что Вы этого хотите, но знайте, что это плохо закончится, так как не отвечает моей натуре, у нас с отцом тут общее». На заданный пациентке в гипнозе вопрос, почему она так мало ест и не пьёт воды, она довольно недружелюбно отвечала: «Я не знаю». На следующий день сиделка подтвердила мне, что фрау Эмми фон Н. осилила всю свою порцию еды и выпила стакан щелочной воды. Саму пациентку я нашёл лежащей в плохом настроении, совершенно нерасположенной к общению. Она жаловалась на очень сильные боли в желудке: «Я же Вас предупреждала. Сейчас опять всё лечение пойдёт насмарку, а мы проделали уже такой большой путь к исцелению. Мой желудок всегда отказывается работать, когда я съедаю немного больше или выпиваю простой воды, после этого я вынуждена голодать пять-восемь дней, и лишь тогда я могу что-либо есть». Я уверяю пациентку, что нет никакой нужды голодать, что от того, что она плотно поела, невозможно испортить желудок, что её боли имеют своим истоком страх за то, что она ест и пьёт. Хорошо заметно, что такими объяснениями, я ничего не добился, так как когда я вскоре после этого собирался её усыпить, то гипноз впервые не удался, а по её яростному взгляду, брошенному на меня, я понял, что она находится в большом сопротивлении и что сложившаяся ситуация чрезвычайно серьёзна. Я отказался от гипноза и оповестил пациентку, что даю ей 24 часа на размышления, чтобы она наконец-то поняла, что её боли в желудке происходят только от имеющихся у неё страхов; после того как пройдут сутки, я спрошу, продолжает ли она и дальше считать, что из-за одного стакана минеральной воды и довольно скромной трапезы можно испортить свой желудок настолько, что он будет отказываться принимать пищу в течении восьми дней, и если она так и останется при своём мнении, то я попрошу её уезжать. Эта маленькая сценка очень резко контрастировала с нашими обычно дружескими отношениями.

Когда я увидел её через 24 часа она была измотанной и смиренной. На вопрос о том, что она думает о причинах своих болей в желудке, пациентка ответила, не будучи способной на ложь, следующее: «Я верю, что они появляются из-за моего страха, но только потому, что это было сказано Вами». Я погружаю пациентку в гипноз и уже там спрашиваю её заново: «Почему Вы не можете есть побольше?»

Ответ её последовал незамедлительно и как это и было раньше, состоял из сообщения о хронологически упорядоченных событиях жизни: «Как я была ещё ребёнком, тогда часто бывало, что из-за озорства я частенько отказывалась за столом от мяса, специально приготовленного для меня. Мать просто выходила из себя и строго меня наказывала, а через два часа после отбытия наказания я должна была доедать мясо, остававшееся лежать на той же самой тарелке. Оно было уже совсем холодным, неприятно застывал жир (на лице пациентки видно испытываемое ею отвращение), … а ещё я вижу перед собой вилку… один из зубцов немножко согнут. Когда я усаживаюсь за обеденный стол, то обычно сразу же представляю перед собой тарелку с застывшим мясом и жиром; и как я позже жила со своими братом, который был офицером и страдал от мерзкой болезни; - я знала, что она заразна и испытывала ужас от того, что когда-нибудь попутаю столовые приборы и возьму его вилку или его нож (на лице пациентки ужас), … и не смотря на это я каждый день продолжала есть вместе с ним, чтобы никто не смог догадаться, что брат болен; и как вскоре после этого я ухаживала за другим больным братом, тяжело страдавшим лёгочным заболеванием, мы частенько сидели перед его кроватью, тут же на столе постоянно находилась открытая плевательница (в глазах пациентки ужас), … к тому же у брата была привычка плевать в неё через весь стол, над тарелками с пищей. Именно в такие мгновенья я испытывала особенно огромное отвращение, которое сдерживала, чтобы не оскорбить брата. Я и до сих пор вижу эти плевательницы, стоящими на столе, когда я ем, у меня постоянно присутствует тошнота». Естественно, что используя полученные мною сейчас сведения, я устраняю у пациентки отвращение к пище, а после этого спрашиваю, почему она не может пить воду. Когда ей было 17 лет семья несколько месяцев провела в Мюнхене и почти каждый получил тогда катар желудка из-за плохой питьевой воды. У всех это заболевание после лечения врачом бесследно исчезло, а у пациентки сохранилось; минеральная вода, которую советовали в качестве питья, ей не помогла, кстати сказать, как только врач посоветовал её пить, пациентка сразу же подумала: это ничего мне не даст. С тех пор непереносимость ключевой и минеральной воды проявлялась у пациентки не раз.

Терапевтический эффект от этого гипнотического сеанса был молниеносным и стабильным. Пациентке не пришлось голодать восемь дней, уже на следующий день она ела и пила безо всяких жалоб. Два месяца спустя пациентка напишет мне: «Я очень хорошо ем и вес мой стал заметно больше. Я уже выпила 40 бутылок воды. Вы считаете, что так надо продолжать и дальше?»

Снова я увидел фрау Эмми фон Н. весной следующего года в её поместье вблизи Д. У старшей дочери, имя которой пациентка выкрикивала во время «бури в голове», начался период патологического развития: она проявляла несоразмерное честолюбие, явно неадекватное имеющейся у неё скудной одарённости, была ужасно строптива и по временам даже проявляла по отношению к матери насилие. Пациентка ещё сохраняла ко мне доверие, потому вызвала меня, чтобы я высказал своё мнение о состоянии дочери. У меня сложилось неблагоприятное впечатление о психических измениях, происходящих с ребёнком, при выставлении прогноза я дополнительно учёл и тот факт, что сводные братья и сёстры девушки (дети господина фон Н. от первого брака) умерли от паранойи. Да и с материнской стороны не обошлось без серьёзной невропатологической отягощённости, хотя ни у кого из ближайших родственников никогда не было развёрнутого психоза. Фрау Эмми фон Н., которой я без утайки сообщил моё мнение, в котором она так нуждалась, была при этом спокойна и выказывала понимание. Выглядела она очень крепкой и цветущей. Все девять месяцев, прошедшие после лечения, у пациентки было довольно хорошее самочувствие, лишь изредка нарушаемое судорогами затылочных мышц и другими небольшими страданиями. Полный объём выпавших на её долю обязанностей, достижений и духовных интересов я смог оценить только в эти несколько дней пребывания в её доме. Я встретился и с домашним врачом, которому не приходилось особенно сильно жаловаться на свою подопечную. По-видимому, в какой-то мере она примирилась с нашей профессией.

Фрау Эмми фон Н. стала намного здоровей и работоспособней, хотя на основных чертах её характера все мои поучающие внушения сказались незначительно. По-видимому, она так и не признала категорию «нейтральных, безразличных» вещей, да и склонность к самобичеванию не стала меньшей за прошедшее время. Предрасположенность к истерии не ослабела и за этот период; пациентка например жаловалась на неспособность совершать более или менее длительные поездки по железной дороге, несмотря на существовавшее у неё огромное желание путешествовать, а попытка усилиями воли справиться с этим, не приносила ей ничего кроме разнообразных мелких неприятностей, как это было в её последнюю поездку в Д. и его окрестности. Казалось, что откровения, делаемые ею в гипнозе, перестали её привлекать. Тогда же у меня появилась догадка, что она собирается избавиться из под моего влияния и что выдвижение пациенткой проблем, касающихся железной дороги, является проявлением её тайного намерения любой ценой создать для себя помехи для новой поездки в Вену.