Чтение онлайн

Я легла в снег, прислушиваясь. Внутри хижины кто-то ходил — доносился стук посуды, шорохи, а потом раздался глухой мужской голос. Мужчины, работавшие под навесом, ушли внутрь. Видимо, на обед. Больше никого не было слышно. Главное — рядом не оказалось собак. Это была настоящая удача.

Я поднялась и опасливо направилась к сараю — старому, с облупленными стенами, косой дверью на ржавой петле и маленьким чердачным окном под самой крышей. Именно туда, в темноту под крышей, вела стена, к которой были прислонены доски.

Можно попробовать забраться наверх.

Я втянула воздух, проверяя, нет ли поблизости людей. Было тихо.

Отступив назад, я присела, сосредоточившись, а затем, как пружина, оттолкнувшись задними лапами от земли, побежала вверх по одной из досок, прислоненных к стене сарая. Вонзила когти повыше, в скользкие доски. Боль пронзила бок — рана дала о себе знать. Но я уже тянулась вверх. Под задней лапой глухо заскрипела доска, но чердачное отверстие было уже совсем близко. Я рванула вперёд, прыгнула — и влетела внутрь, задевая боком жёсткий край, чуть не взвыв от боли. Отдышавшись, огляделась. Здесь было пыльно и тихо.

Пахло старым гниющим деревом и мышиным помётом. Чердак был низкий, с покатой крышей. По полу раскиданы пустые мешки. В дальнем углу валялся старый рваный матрас.

Я медленно, пригнувшись, обошла всё, убеждаясь, что нигде не было запаха человека, только мыши и старая, чуть пахнущая бензином канистра в углу.

Сквозь узкие щели в досках пробивался бледный зимний свет. Отсюда была видна часть двора: дровник, часть дома и внедорожник.

Я втиснулась в угол, свернулась калачиком, подвернув лапы под себя, — затаилась рядом с матрасом, пережидая боль. Здесь можно остаться… хотя бы на ночь.

Убедившись в безопасности этого места, я вернулась за волчонком. После, оставив его на чердаке, отправилась за добычей.

Спустившись с чердака сарая, я бесшумно обошла его и остановилась у угла. Присела, вытянула шею и осторожно заглянула внутрь, в распахнутую настежь дверь.

Изнутри тянуло теплом и едой.

У входа стояли пластиковые ящики, прикрытые брезентом. В одном — хлеб, замороженный, в пластиковых пакетах. В другом — куски копчёного мяса, завёрнутые в вощёную бумагу, пропахшие солью, дымом и жиром. Я рванула один кусок зубами и быстро отступила назад. Когда вернулась с добычей, волчонок едва не взвизгнул от восторга, только чудом удержался, чтобы не выдать нас. Я положила мясо перед ним, он на дрожащих лапах бросился вперёд и прямо на ходу начал меняться. Мех с плеч исчез, вытянулись пальцы, сжались черты лица. Мгновение, и передо мной уже стоял мальчишка — худой, с растрёпанными волосами и жадными глазами.

Он схватил мясо руками и тут же впился в него зубами, будто боялся, что сейчас всё исчезнет.

— Спасибо… — прошептал, не отрываясь.

— Вкусно! — болтал он с набитым ртом. — Я люблю мясо! Только не сильно солёное…

Я подтолкнула его к старому матрасу в углу. Арсен шлёпнулся на него с глухим «ух», поджал босые ноги и тут же снова вцепился в ломоть грудинки. Ел с аппетитом, по-волчьи, впиваясь мелкими зубами в копчёную мякоть. Мясной сок стекал по щекам, он облизывал пальцы и всё время болтал, не переставая жевать:

— Папа тоже любит мясо. И дядя! А я ещё медвежатину ел. Серьёзно! Я не хотел. Это папа ел, а потом дал и мне попробовать. Жёстко было, но вкусно. А ты ела медведя?

Глаза у него блестели — полуприкрытые, чуть осоловевшие от первого настоящего обеда за, наверное, целую вечность. Язык заплетался, он всё ещё что-то бормотал, чавкая, а подбородок блестел от жира.

Я смотрела на него, и сердце сжималось.

Бедный малыш… Тебе бы сейчас быть дома — в тепле, играть в машинки, лепить снеговиков, спорить с папой, что не хочешь ложиться спать пораньше. А вместо этого — грязный чердак, гонки на выживание в зимнем лесу, где за каждым кустом может поджидать смерть.

Когда мясо наконец кончилось, он довольно выдохнул, вытер лицо рукой и потянулся ко мне. Я тщательно вылизала его мордашку, затем подцепила зубами пустой мешок из-под опилок и натянула на него. Он шмыгнул носом, свернулся клубочком, как котёнок, и затих.

Я ещё немного постояла, вслушиваясь, как выравнивается его дыхание. Когда он уснул, я молча развернулась и выскользнула обратно на улицу.

Волчица

На этот раз подкралась к верёвке под навесом, где сушилось бельё. Оно чуть покачивалось на ветру, хрустело замёрзшими складками. Запах был слабый, мыльный — недавно стирали. Детских вещей не было. Только мужские рубашки, вытянутые трикотажные кофты, длинные шерстяные носки.

Я приподнялась на задние лапы и потянулась к одной из рубашек, но они висели высоко, перекинутые через верёвку и закреплённые деревянными прищепками. Стянуть не получались, пришлось довольствоваться корзиной, куда складывали грязное. Она стояла под лавкой, набитая скомканным бельём. Фу. Запах стоял крепкий — пот, мокрая ткань, немного плесени.

Я засунула морду и порылась. Большинство тряпок были жёсткие, вонючие, но одна рубашка — мягкая, байковая — почти не пахла. Только слабым потом и древесиной. Пожалуй, сойдёт.

Я вцепилась в неё зубами и быстро сбежала обратно, пока не заметили.

Арсен рубашке совсем не обрадовался. Насупился, сморщил нос:

— Фу. Она воняет! Прям как… как папины носки. — И потряс её перед собой с отвращением.

Я тихо рыкнула, чувствуя, как во мне вскипает раздражение.

— Мы же оборотни, — продолжал он, надув губы. — Нам не холодно! У нас горячая кровь, поэтому не мёрзнем даже зимой. И простудой не болеем. Никогда! Даже когда ходим по снегу босыми и без одежды.

Я только смерила его грозным взглядом. Холодный пол, сквозняки, деревянные щели — да и вид у него был такой жалкий: с синеватым носом и дрожащими плечами, что даже мои волчьи инстинкты подвывали от дискомфорта.

Даже услышав все эти объяснения, я не могла спокойно смотреть на него в таком виде, поэтому зло зашипела.

Он вздрогнул и моментально натянул рубашку через голову, всё ещё бурча себе под нос. Ткань села на нём мешком, рукава болтались до пола, как у пугала. Но лично мне стало чуть теплее даже просто глядя на него.

Я приказала сидеть тихо и, не дожидаясь ответа, снова выскользнула наружу.

Пробралась обратно в сарай. Стащила буханку хлеба, ещё в целлофане — он хрустел от мороза. А рядом — целый мешок яблок, в сетке. Пахли они кисло и сладко и в ту минуту — божественно.

Когда я вернулась, Арсен сидел, подтянув колени к груди. Увидев добычу, снова оживился и подбежал. Мы вдвоём, как двое щенков, грызли яблоки. Холодные, чуть сладковатые, они хрустели на зубах, разбрызгивая сок во все стороны.