Чтение онлайн

Я откинулась назад на алтарь, и крик, сорвавшийся с моих губ, эхом разнесся по огромному нефу. Это подбодрило его, и он усилил напор, заменив язык пальцами.

Нам нужно было остановиться, но я не могла остановиться — не тогда, когда его язык омывал тот пучок нервов, что заставил меня вскрикнуть снова, не тогда, когда его пальцы находили все те же самые места, что и прежде, те места глубоко внутри меня, о которых знал только он. Не теперь, когда мое тело в точности знало, насколько хорошо ему может быть.

Бушующее во мне желание вырвалось на свободу, выжигая любой стыд, пока я терлась о него, используя переносицу его носа. Он снова застонал — поощряя — и я ритмично двигалась, гонясь за наслаждением, пока напряжение не приблизилось к точке разрыва. Своды апсиды расплылись над головой, поскольку все мысли сузились только до этого самого момента.

— Генрих, — простонала я. Это была моя последняя мольба, когда мои ноги плотно сжались на его плечах, трясясь, пока он выжимал из меня оргазм. Его пальцы пульсировали в такт моему телу, пока в нем не осталось ничего, что оно могло бы отдать.

Наконец удовлетворенный, он отстранился, его лицо было испачкано кровью. Я должна была бы прийти в ужас или почувствовать отвращение, но грех — опасная штука, и все, чего я хотела, это его. Его целиком. Я потянулась к поясу на его талии, притягивая его к себе, чтобы расстегнуть пуговицы его сутаны.

Он усмехнулся, мягко перехватив мое запястье, чтобы остановить меня.

— Жадность — еще один грех в твой список. Как я буду поспевать за твоими епитимьями при таких темпах?

Он снова сжал мое лицо, и я подняла взгляд от пуговицы, с которой возилась, почувствовав, как моя кровь размазывается по моей щеке.

— Терпение — это добродетель, моя голубка. А теперь иди и приведи себя в порядок, пока кто-нибудь не увидел. Я сделаю то же самое.

Он помог мне спуститься с алтаря, и когда моя юбка упала, я увидела яркое красное пятно, въевшееся в белую ткань — кровавое подношение богу с куда более опасными аппетитами.

Генрих

Катарина снова кусала губу, пытаясь сосредоточиться на отрывке перед ней, но она то и дело поглядывала на мои руки. Ей нравились мои руки, всегда нравились, но теперь она просто не могла отвести от них глаз. Теперь ее было легко взволновать, и мне нравилось то, как учащалось ее дыхание, когда я наклонялся ближе, якобы для того, чтобы указать на стих в Евангелии от Иоанна.

— «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» 1, — мягко прочел я. Мой палец скользил под строками. Хотя все мое внимание было приковано к дразнящему изгибу ее шеи, к тому, как ее кожа заливалась румянцем, когда я был рядом.

— Это о самопожертвовании, — пробормотала Катарина, но в ее голосе появилось придыхание. Теперь она видела все мои игры насквозь.

— А я всегда думал, что это о преданности. О том, чем мы готовы рискнуть ради того, что любим. — Я позволил своей руке соскользнуть со страницы на ее плечо и почувствовал, как она вздрогнула от моего прикосновения. — Некоторые вещи отказываются быть сдержанными, как бы мы ни старались.

Она усмехнулась. Я очертил линию ее горла большим пальцем и почувствовал, как она подалась навстречу, вопреки самой себе. Прошло три недели с тех пор, как я впервые познал ее. Три недели изучения всех ее скрытых уголков — нежной кожи за ухом, тихих звуков, которые она издавала, когда мои руки находили шнуровку ее лифа, того, как у нее перехватывало дыхание, когда я целовал ложбинку между ее грудей.

Мы еще не переступили последний порог. Я сдерживался, наслаждаясь предвкушением. Наслаждаясь ею, тем, как она расцветала под моим вниманием, словно красная роза летом.

Нет, она не была розой. Она расцветала пламенем, которое так долго пыталась подавить.

Сначала я замечал это в мелочах: в осанке, когда она теперь шла по монастырю — менее сгорбленная, менее извиняющаяся. В том, как она без страха передвигалась по своему саду, не оглядываясь постоянно через плечо. Она исцеляла все больше людей вдали от глаз Церкви. Дверь в колодезный домик теперь постоянно открывалась и закрывалась.

Она была великолепна.

— Ты не слушаешь, — сказала она, и теперь в этом слышалась дразнящая нотка. Со мной она тоже стала смелее.

— Напротив. Я слушаю очень внимательно. — Я скользнул рукой к ее затылку. Пальцы запутались в прядках золотистых волос, выбившихся из-под чепца. — Просто в данный момент меня не интересует Евангелие от Иоанна.

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. На ее щеках играл яркий румянец.

— И что же тогда тебя интересует?

— Ты прекрасно знаешь.

То, как она смотрела на меня — поглощенная желанием, — заставило нечто горячее и собственническое свернуться кольцом у меня в груди. Моя, — прошептало что-то. Она моя.

А я был ее. Вот что ей нужно было осознать.

Я наклонился, намереваясь поцеловать ее, но шаги в коридоре заставили нас отпрянуть друг от друга. Глаза Катарины расширились.

Значит, страх все еще жил в ней, даже сейчас. Мои губы скривились, когда я увидел, как она сжалась, превращаясь в то самое маленькое, забитое существо, которого они так жаждали.

В конце концов я выжгу из нее этот страх. Я научу ее, что ей нечего стыдиться.

Дверь открылась без церемоний. Викарий Фёрнер стоял на пороге, его узкое лицо застыло в привычном выражении подозрительности.

— Отец Генрих, — сказал он, не утруждая себя любезностями. Его взгляд скользнул к Катарине и задержался на ней. — И девчонка. Как… усердно вы оба продолжаете свои занятия.

Я выпрямился, слегка заслонив Катарину от Фёрнера.

— У нас сейчас урок. Вам что-то нужно?

— Мне нужно обсудить некоторые опасения, которые дошли до моего сведения. — Фёрнер шагнул в комнату без приглашения, заложив руки за спину. — Касательно лазарета монастыря. — Он кивнул в сторону Катарины, словно она была предметом мебели.

Я почувствовал, как она задрожала позади меня, ощутил ее страх как нечто физически осязаемое. Моя челюсть напряглась, зубы стиснулись.

— Сестры работают под моим присмотром, — бесстрастно ответил я. — Их служение больным образцово. Уж не хотите ли вы сказать, что собственная благотворительная деятельность Церкви вызывает подозрения?

Глаза Фёрнера сузились.

— Я хочу сказать, что ходят слухи о женщинах с… особыми нуждами. Это вызывает вопросы о том, что именно происходит под вашей крышей.