Чтение онлайн

Тебе я сердце оставляю,

Ибо пред Тобой оно в трепете молчит.1

Господи, на Кого взираю здесь, под покровом,

Умоляю, ниспошли мне то, чего так жажду я:

Однажды узреть Тебя лицом к лицу во свете новом

И быть благословенной в славе Твоего бытия.2

Аминь.

Во тьме за закрытыми веками тени закончили то, что начали.

Я беззвучно разлетелась на части от наслаждения: зубы впились в губу, ногти вцепились в деревянную скамью с такой силой, чтобы оставить следы. Наслаждение обрушилось на меня волнами, святое и порочное одновременно. И сквозь все это я слышала голос Генриха, ведущего верующих в молитве, просящего Божьего благословения на эту паству, на этот город, на всех, кто искал свет.

Когда я открыла глаза, он сиял.

— Да помолимся, — сказал Генрих, и прихожане склонили головы.

Тени отступили так, словно их никогда и не было, оставив меня дрожать от внезапного отсутствия их прикосновений. Мои бедра тряслись, а сорочка прилипла к влажной от пота коже. Я выглядела именно так, кем и была — женщиной, которую вконец развратили прямо посреди воскресной мессы.

Когда прихожане подняли головы, взгляд Генриха нашел мой в последний раз. Он ухмыльнулся, торжествующе.

— Идите с миром, — пробормотал он своей пастве, — любить и служить Господу.

Но его глаза, устремленные на меня, говорили совершенно о другом.

Ты всегда знала.

Я ждала, пока собор опустеет, пока последние верующие Бамберга не закончат свою благочестивую светскую беседу с Генрихом. Я ждала, пока тяжелые двери не захлопнутся и мы снова не останемся одни, а затем пошла по центральному проходу к алтарю, где он стоял.

Он наблюдал за моим приближением с выражением терпеливого удовлетворения — кот, загнавший в угол нечто маленькое и напуганное. Но я не была напугана. Ужас выгорел во время этой нечестивой мессы, уступив место чему-то более горячему и опасному.

Ясности.

— Кто ты? — спросила я. Мой голос был твердым. Я гордилась этим.

— Ты знаешь, кто я. — Он не стал отрицать. — Думаю, ты уже какое-то время знаешь. Ты просто предпочитала не замечать.

— Демон.

— Какое уродливое слово. — Он спустился по ступеням алтаря, сокращая расстояние между нами. — Я предпочитаю считать себя освобожденным. Не скованным мелочными правилами, ограничивающими моих собратьев. Свободным любить там, где я захочу.

— Любить. — Слово отозвалось мерзостью во рту. — Ты называешь то, что только что сделал, любовью?

— Разве тебе не понравилось?

Я хотела солгать. Хотела сказать ему, что не чувствовала ничего, кроме отвращения — что я была так же чиста и напугана, как и подобает любой порядочной женщине.

Но я закончила лгать — ему, себе, Богу.

— Это не имеет значения.

— Вот как? — Он протянул руку, чтобы коснуться моего лица, и я позволила ему. Его пальцы были теплыми. Человеческими. Было так легко забыть о том, что скрывалось под его кожей.

— Всю свою жизнь тебе говорили, что твои желания греховны. Что вещи, которых ты хочешь — знания, власть, наслаждение, любовь — запретны для тебя. Что ты должна отказывать себе, подавлять и бичевать себя до полного подчинения, как это делал твой Генрих.

— Не говори о нем.

— Почему же? Я не лжец. Он — это я, моя голубка. И знаешь ли ты, что он чувствует, когда я прикасаюсь к тебе, когда пробую тебя на вкус? — Он наклонился ближе, его дыхание согревало мое ухо. — Экстаз. Потому что я даю ему то, что он слишком боялся взять сам.

Я закрыла глаза и вдохнула его запах. Было бы так легко поверить ему, сказать себе, что это просто Генрих, освободившийся от вины и страха, Генрих, наконец-то способный любить меня так, как всегда хотел. Но под знакомым ароматом кожи и ладана скрывалась неправильность, которую я больше не могла игнорировать.

Он был прав. Я знала, и я позволила счастью ослепить себя. Я позволила теплым рукам и горячим поцелуям подавить ту часть моего сердца, которая знала, что я этого не заслуживаю. То, что носило лицо Генриха, возможно, и содержало какой-то фрагмент любимого мной мужчины, но это был не он. Это никогда не могло быть им.

Генрих, мой Генрих. Мне так жаль.

— Верни его.

Ухмылка сползла с его лица.

— Наши души теперь сплелись. Я — это он, а он — это я. Разделить нас означало бы смерть… ну, во всяком случае, уж точно для него.

— Ты лжешь! — Слова вырвались шипением сквозь зубы. — Все, что ты делаешь — это лжешь! — Я схватила его за сутану на груди. Вцепиться в него когтями, оттолкнуть, притянуть ближе? Я не знала. — Верни его мне! Верни…

Его рука обхватила мое лицо, и несмотря ни на что — несмотря на неправильность, исходящую от него, как жар при лихорадке — мое тело откликнулось на его прикосновение. Я ненавидела себя за это. И все равно подалась навстречу.

Его губы коснулись моего уха, и его шепот прозвучал как хруст ломающихся печатей, как скрип открывающихся дверей, которым следовало бы навсегда оставаться запертыми.

— Я никогда не лгал и никогда не буду лгать тебе, Катарина. Ты видишь во мне демона, но я нечто гораздо большее. Я — огонь, который очищает, и огонь, который разрушает, ибо между ними нет разницы. — Его дыхание скользнуло по моей шее. — Я — ответ на все молитвы Генриха. И на все твои.

— Я никогда об этом не молилась. — Я не отстранилась, не желая, чтобы он видел слезы, катящиеся по моему лицу.

— А кому, по-твоему, пчелы рассказывали твои секреты? Все те грехи, о которых ты даже не смела рассказать Генриху. Но я слышал их, твои тайные признания, нашептанные жужжащими крыльями на ветру. Но тебе не нужно прощение. Тебе нужно поддаться силе, которая спит внутри тебя.

Он судорожно вздохнул.

— Прими свою силу, и если у тебя хватит смелости, прими меня. Я твой, Катарина.

На этот раз я отстранилась от него.

— Ты мне отвратителен. Я никогда тебя не приму.

Я осознала, что тьма, которую я видела в его глазах до сих пор, была лишь тенью, отголоском его истинной скверны. Теперь он явил свое истинное лицо, и оно было ужасающим. Последний намек на доброту растаял без следа.

— Снова ложь, моя голубка? Я знаю, как сильно ты наслаждалась мной, всем тем, что я с тобой делал. Внезапно ты строишь из себя невинность, но я помню звуки, которые ты издавала, когда мой язык был в твоей…

Пощечина гулким эхом разнеслась по каменным стенам.

На один удар сердца все замерло, кожа на его щеке медленно краснела. Затем она выпятилась, когда он провел по ней языком изнутри, и ухмылка поползла по его губам.

— А вот и он — этот огонь. — Он схватил меня за запястье, рывком притянув к себе. — Мне подставить другую щеку?