Чтение онлайн

— Отпусти меня.

Его улыбка растянулась широко, слишком широко, исказив лицо в маску зловещего веселья.

— Неужели это действительно…

— Отпусти. Меня.

Улыбка исчезла с его лица, и он отпустил меня.

Я обхватила рукой запястье, словно обожглась, прижав его к груди, и попятилась от него.

— Не прикасайся ко мне… больше никогда.

Мощь пульсировала под сводами собора, и казалось, будто стены выгнулись наружу, все сфокусировалось на нем. Пыль застыла в воздухе, и я приготовилась, ожидая любой боли, которую он собирался причинить, когда тени рванулись из-за факелов и свечей.

— Как прикажешь, моя голубка.

Через мгновение все стало как прежде. Давление исчезло, и он повернулся ко мне спиной. Я сделала один шаг назад, затем еще один, а потом снова побежала; слезы текли по моим щекам.

1 Фома Аквинский, гимн «Adoro te devote», 1264 г.

2 Фома Аквинский, гимн «Adoro te devote», 1264 г.

Катарина

Прошла почти неделя после мессы в соборе, и с тех пор я не видела… Генриха. Я загружала себя в лазарете любой работой, которую только могла поручить мне сестра Маргарета, и почти не спала. Те крохи сна, что мне удавалось урвать, были отравлены кошмарами о призрачных руках и глазах, пылающих адским огнем.

Каждый вечер я приходила в колодезный домик, и женщин появлялось все больше, словно участившиеся сожжения гнали к моей двери не меньшее, а большее их число. У страха было такое свойство. Но в голове эхом отдавались его слова: Ты спасаешь по одной женщине за раз, пока сотни горят. Как долго ты будешь продолжать играть в эту игру?

Было раннее утро, и я снова находилась в лазарете. Я готовила настойку для последнего утешения герра Хольцмана — мак от боли, шалфей для духа, — когда двери распахнулись настежь.

Звук разнесся по тихому помещению. Несколько пациентов вскрикнули в тревоге.

Шергены заполнили дверной проем, их черные плащи резко выделялись на фоне мягкого утреннего света. Их было четверо, хотя их количество не имело особого значения, учитывая то сопротивление, которое кто-либо здесь мог бы оказать. Позади них стояла мать Вильгельма, ее лицо исказилось от горя, переродившегося в ярость.

Я знала, что последует дальше. Я внутренне собралась, готовая бежать или сражаться — я и сама не была уверена, что именно выберу, — когда сестра Маргарета шагнула и заслонила меня.

— Вот она! — Она указала на сестру Маргарету дрожащим пальцем. — Это она! Она поила моего сына зельями, произносила над ним слова на языке Дьявола!

В лазарете повисла тишина, если не считать нескольких хриплых вдохов. Все взгляды устремились на сестру Маргарету, которая медленно выпрямилась у кровати герра Хольцмана. Она отставила корзину с лекарствами, словно это было самое обычное утро, словно одетые в черное стражники уже не направлялись к ней с цепями в руках.

Ее лицо оставалось спокойным, но я видела, как слегка дрожат ее пальцы, когда она сложила руки перед собой.

— Фрау Бауэр, — мягко сказала она, — ваш сын был вне пределов любой земной помощи, когда попал к нам. Я дала ему лишь утешение в его последние…

— Ведьма! — Она выплюнула это слово, как яд. — Ты прокляла его! Я слышала, как ты пела над ним заклинания, призывая Дьявола.

У меня перехватило дыхание от этого обвинения. Эта песня предназначалась для моего утешения в той же мере, что и для Вильгельма. Очередное милосердие, извращенное и превращенное в обвинение.

Я шагнула вперед, ердце бешено колотилось о ребра.

— Фрау Бауэр, вы ошибаетесь. Добрая сестра произносила лишь…

Рука сестры Маргареты метнулась ко мне и перехватила мое запястье с удивительной силой. Ее пальцы впились в мою плоть так сильно, что я вздрогнула, и когда я посмотрела на нее, ее взгляд встретился с моим, неся в себе предупреждение.

Молчи.

Я открыла рот, чтобы возразить. Я не могла позволить им утащить ее в Друденхаус просто за то, что она говорила на другом языке, но ее хватка стала такой жесткой, что я едва не вскрикнула.

— Да. — Она повернулась обратно к стражникам. Ее голос не дрогнул. — Я говорила над мальчиком, чтобы даровать ему утешение в его последние часы.

— Колдовство. — Голос стражника был бесстрастным. — Вы пойдете с нами.

— Сестра Маргарета исцеляла больных сорок лет, — сказала я. Мой голос сорвался от отчаяния. — Всего на прошлой неделе она спасла малышку Мари, а до этого жену кузнеца…

— Через темные искусства! — Горе фрау Бауэр теперь превратилось во что-то более уродливое, в нечто, нуждавшееся в насилии для собственного удовлетворения. — Иначе как один ребенок выживает, а другой умирает? Иначе как она выбирает, кто будет исцелен, а кто погибнет? Она позволила моему сыну умереть, потому что я не смогла заплатить ее цену!

Это было безумие. Мы не брали платы — наша работа была милосердием, предлагаемым даром любому, кто в этом нуждался. Но по ее глазам я видела, что она уже за гранью рассудка. Ей нужен был кто-то, кого можно обвинить в смерти сына. Ей нужен был кто-то, кто будет страдать, чтобы ее собственные страдания обрели смысл.

И сестра Маргарета только что предложила себя в жертву.

— Я пойду добровольно, — заявила она твердым голосом. — Но позвольте мне сначала проинструктировать фрау Катарину по уходу за этими пациентами. Они не должны страдать за мои предполагаемые преступления.

Главный стражник заколебался, затем коротко кивнул. Я предположила, что он просто не хотел брать на себя ответственность за новые смерти, если больные останутся без присмотра.

Сестра Маргарета повернулась ко мне и начала говорить — быстро, четко — о том, каким пациентам какой уход требуется. Говоря это, она склонилась над нашими корзинами с лекарствами, указывая на различные пузырьки, в то время как ее другая рука схватила что-то, чего я толком не разглядела. Я слушала ее слова, но ее глаза говорили совершенно о другом.

Не натвори глупостей.

— К счастью, я занимаюсь этим так давно — все в полном порядке. — Ее голос был тих, предназначен только для меня. — Я знаю, что мои пациенты будут в хороших руках.

— Маргарета, не позволяйте…

— Молодость, вечно вы так торопитесь. — Она одарила меня грустной улыбкой. — Не отворачивайся от них.

— Да, сестра, — выдавила я, и мой голос прозвучал едва громче шепота.

Затем она сделала то, что едва не сломило меня. Она взяла мое лицо в свои обветренные ладони — нежно, так, как это делала мама, когда я была маленькой и боялась темноты. Ее большие пальцы смахнули горячие слезы, катящиеся по моим щекам.