Чтение онлайн

— А ты хорошенькая. Держу пари, ты сладкая на вкус.

Мокрое, невыносимое ощущение поползло вверх по моей шее, когда он лизнул меня. Я откинула голову назад, с удовлетворением услышав хруст его носа, прежде чем попыталась укусить руку на своем плече.

Новая вспышка боли расколола мое лицо, затем ребра, когда он ударил меня, и я растянулась на полу.

— Ведьминская шлюха. Тебе это, наверное, понравится.

Я закричала, когда его колено опустилось мне на спину, придавив к земле. Я была беспомощна. Я была, блядь, абсолютно беспомощна.

Я снова попыталась нащупать тот огонь, но там ничего не было — только страх, пока он возился со своей одеждой.

Я ненавидел то, что могла лишь плакать.

Затем внезапно его вес исчез, и камеру заполнил голос, который я ненавидела больше всего на свете.

— Нет, не эту. Эта — моя. — Викарий Фёрнер.

Стражник со шрамом хмыкнул, и я попыталась перевернуться. Тело взвыло в знак протеста, но я заставила себя приподняться на колени, когда чья-то рука сомкнулась на моем горле.

Стражник швырнул меня спиной в стену, и от удара из легких выбило весь воздух. Прежде чем я успела прийти в себя, он схватил меня за запястья, вздернув их над головой. Раздался резкий щелчок — он заковал меня в цепи на стене.

Я лягнула его ногой, но он легко отступил назад, прежде чем снова ударить меня кулаком в живот. Я обмякла.

Вставай, Катарина! Ты не умрешь на коленях перед этим человеком.

Фёрнер стоял в дверях; свет факела, мерцающий позади него, наполовину скрывал его лицо в тени. Для меня он выглядел куда больше похожим на Дьявола, чем Генрих когда-либо. В его взгляде читалась та же холодная уверенность, что и в те времена, когда я была ребенком, стояла на коленях в его исповедальне и доверяла ему свои детские страхи.

Он шагнул в камеру, кивнув человеку со шрамом, который вышел без единого слова.

— Маленькая Катарина, ты так старалась быть хорошей девочкой, но, как я и предсказывал, ты не смогла воспротивиться скверне в своем сердце. Я очень долго этого ждал.

Я плюнула ему под ноги.

Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— В твоей матери было то же самое неповиновение. — Он подошел ближе; его одежды зашуршали по грязному полу. — В конце она кричала так прекрасно. Но она не выдала тебя.

Мой желудок свело. Я прижала связанные руки к железу, удерживавшему их, используя боль, чтобы зацепиться за реальность.

— Я делал с ней ужасные вещи, Катарина. Такие вещи, что ты бы разрыдалась, просто услышав их описание. — Его голос был спокойным, будничным, словно он описывал нечто совершенно незначительное. — Но все равно она настаивала на твоей невиновности. На том, что ты была лишь ребенком.

Он двинулся ко мне, подойдя так близко, что я почувствовала кислый запах его дыхания.

— Но я-то знал правду.

Его рука метнулась вперед и схватила меня за подбородок, заставляя поднять лицо к нему. Его пальцы впились в синяки, оставленные стражниками, и я прикусила язык, чтобы не закричать.

— Все вы несете в себе грех Евы, — мягко произнес он. — Каждая дочь той первой предательницы рождается со скверной, уже цветущей в ваших сердцах. Никто из вас не невинен. Вы не можете быть невинны. Это не в вашей природе.

— Это то, что ты говоришь сам себе? — Я выплюнула эти слова ему в лицо. — Когда пытаешь женщин ради признаний, которые, как ты знаешь, лживы? Что ты вершишь Божье дело?

— Я вершу Божье дело. — В его голосе не было ни капли колебаний, ни искры сомнения. — Я пастырь, отбраковывающий больных овец прежде, чем они успеют заразить все стадо. Каждая сожженная мной ведьма — это спасенная душа. Быть может, не ее собственная, но души всех тех, кого она могла бы развратить. — Он отпустил мой подбородок и выпрямился, отряхивая руки, словно моя кожа испачкала их. — В конце концов, твоя мать это поняла. Они все это понимают, в конце концов.

— Моя мать поняла, что ты чудовище.

— Твоя мать призналась в сношениях с Дьяволом. — Его улыбка стала шире. — Она подписалась под каждым обвинением. Она поблагодарила меня за то, что я показал ей глубины ее собственной порочности.

— После того, как ты пытал ее. — Слезы жгли глаза, но я отказывалась позволить им пролиться. — После того, как ты ломал ее тело до тех пор, пока она не сказала бы что угодно, лишь бы это прекратилось. Это не настоящее признание.

— Плоть слаба. — Он пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Но исповедь очищает душу. Твоя мать умерла отпущенной от своих грехов, Катарина. Ей следовало бы быть благодарной.

— Она умерла крича, пока ты заставлял меня смотреть!

— Да. — Его глаза блеснули в свете факела. — Так и было.

Я смотрела в глаза Дьяволу и видела в них меньше ненависти.

— Ты до смерти боишься меня.

— То, что меня пугает, — он скрипнул зубами, и впервые я увидела в его глазах сомнение, которое, впрочем, быстро сменилось извращенным голодом, — это скверна, живущая в сердце каждой женщины. Та самая слабость, что заставила Еву откусить яблоко. То тщеславие, которое заставляет вас верить, что вы можете быть чем-то большим, чем то, какими вас создал Бог.

— Твоя мать думала, что сможет бросить вызов естественному порядку. Она думала, что ее травы и заговоры делают ее всесильной. Но в конце она сгорела, как и все остальные. — Он навис надо мной, загораживая свет факела. — И теперь ты наконец-то в моих руках.

— Что тебе от меня нужно?

— Признание, разумеется, — ответил он так просто. — Ты назовешь мне каждую женщину, которой помогала. Ты назовешь мне имена, Катарина. Достаточно имен, чтобы костры горели месяцами.

— Я ничего тебе не скажу.

— Они все так говорят. — Он протянул руку и похлопал меня по щеке, как дерзкого ребенка. — Но это место умеет развязывать языки. Существуют обычные способы, а если они не сработают… — его рука скользнула вниз, к моему горлу, пальцы слегка нажали на пульс, — есть и другие методы. Методы, которые я оттачивал годами, ожидая именно этого момента.

Он выпрямился и направился к двери.

— Отдыхай, пока можешь, Катарина. Завтра мы начнем.

— Фёрнер.

Он замер и обернулся. Ярость пульсировала во мне, но пламени не появилось. Вместо этого вырвалась клятва.