Чтение онлайн

Я снова склонилась над текстом, но чувствовала, что он наблюдает за мной, его взгляд был подобен физическому прикосновению к моему лицу, шее, рукам, переворачивающим страницы. Когда я споткнулась на особенно сложном отрывке, он поднялся, обошел стол и встал позади меня, наклонившись через мое плечо, чтобы указать на слова.

— Здесь, — пробормотал он, его дыхание горячо коснулось моего уха. — Конструкция глагола меняется.

Я слегка повернула голову и обнаружила его лицо невыносимо близко — так близко, что могла разглядеть тень щетины на челюсти, то, как его губы приоткрывались при дыхании. Наши взгляды встретились и скрестились, и на мгновение мы оба замерли.

Дверь часовни со скрипом отворилась, заставив нас отпрянуть друг от друга. Вошел брат Томас, его осунувшееся лицо, как всегда, выражало подозрительность. Генрих плавно отступил назад, хотя и не раньше, чем я успела заметить румянец на его скулах.

— Отец Генрих, — сказал брат Томас. Его взгляд с неприязнью задержался на мне, оценивая мою близость к священнику. — Епископ требует вашего присутствия в соборе.

— Конечно. — Выражение лица Генриха сменилось на нейтрально-вежливое, хотя его руки слегка дрожали, когда он закрывал Библию. — Мы продолжим ваш урок завтра, фрау Катарина.

Я пошла к выходу, но проходя мимо, Генрих поймал меня за локоть — короткое прикосновение, но его большой палец задел чувствительную кожу на внутренней стороне моей руки, и я поняла, что это было сделано намеренно.

— Будьте сегодня осторожны, — пробормотал он слишком тихо, чтобы брат Томас мог услышать. — С каждым часом в городе становится все опаснее.

Затем он ушел, последовав за братом Томасом в лучи утреннего солнца.

Я стояла одна, моя кожа все еще горела там, где он дотронулся до нее, а латинские слова все еще вертелись на языке.

Caritas patiens est. Любовь долготерпит.

Я прижала пальцы к тому месту на запястье, где его большой палец вычерчивал круги, вспоминая, как он произнес мое имя.

Долготерпящая любовь могла быть священной. Но это — эта ноющая тоска между нами, этот осторожный танец легких прикосновений и долгих взглядов — казалось чем-то совершенно иным. Тем, чему не было места ни в посланиях Павла, ни в городе, где само желание могли назвать колдовством.

Я собрала книги дрожащими руками, зная, что завтра я вернусь, что мы будем сидеть слишком близко, касаться друг друга слишком часто и притворяться, что все это ничего не значит.

Любовь не радовалась неправде, возможно.

Но мое сердце питало слабость к запретному, а сопротивляться я никогда не умела.

1 Новая международная версия, 1 Кор 13:4-5

Генрих

Собор Святых Петра и Георгия возвышался передо мной, памятник земной власти, маскирующийся под божественную славу. Я медленно поднимался по его ступеням, каждая из которых казалась тяжелее предыдущей, зная, что ждет меня внутри. Епископ ведьм вершил здесь суд и превратил это святое место в здание суда, где приговор всегда был один: виновны — сжечь их.

Иоганн Георг II Фукс фон Дорнхайм сидел в дальнем конце длинного стола из красного дерева. Сам Ватикан — вершина божественного правления — посвятил его одновременно в принцы и епископы. Этот титул означал, что он был в первую очередь Епископом, его преданность всегда принадлежала Богу и Церкви превыше всего остального. За то недолгое время, что я находился здесь, в Бамберге, я часто задавался вопросом, был ли он в своем стремлении к власти предан кому-либо, кроме самого себя.

Его золотые шелковые одежды струились вокруг него так, что это напомнило мне о царе Мидасе. Вполне уместно, ибо его прикосновение было таким же проклятием для его народа — народа, который он должен был защищать, вести к свету Господнему. Его лицо обрюзгло от вина и еды, которых так не хватало многим после более чем десятилетней войны. Когда он улыбнулся при моем появлении, это напомнило мне маски шутов, которые я видел над театральной сценой, насмешливые и веселые.

— Отец Генрих, — сказал он, не предложив мне сесть. — До меня дошли слухи, что вы сомневаетесь в правомерности моих судов.

— Ваша светлость, — осторожно начал я, — я бы никогда не усомнился в вашем божественном суде. Но я пришел просить о милосердии. Люди в ужасе. Вчера забрали еще трех женщин. Одна из них только что родила. Ее младенец плачет на улице, прося молока.

— Младенцу повезло, — ответил Епископ, разглядывая кольца, слишком туго сидевшие на его опухших пальцах. — Лучше умереть с голоду, чем сосать ведьмино вымя.

Мои руки сжались за спиной.

— Эти женщины не ведьмы. Они матери, дочери, христианки, которые…

— Которые были названы многочисленными свидетелями в ходе праведного допроса. — Его бледные глаза остановились на мне. — Вы хотите сказать, что показания, добытые в Друденхаусе, ложны, святой отец?

Ловушка была очевидна. Ответить утвердительно означало бы подтвердить эти слухи о моих сомнениях в авторитете Епископа, возможно, даже навлечь на себя расследование. Но крики осужденных эхом отдавались в моих снах, смешиваясь с молитвами, которые падали на глухие уши. Как я мог не попытаться воззвать к его разуму?

— Я хочу сказать, — медленно произнес я, — что Христос проповедовал прощение. Что, возможно, исповедь и покаяние послужили бы лучше, чем пламя.

Епископ встал, его рост казался крошечным по сравнению с моим. — Христос также сказал: ворожеи не оставляй в живых. Зло нужно выжигать на корню, отец Генрих, чтобы оно не заразило весь сад.

— Это был Моисей, Ваша светлость, а не Христос. А перевод…

— Не смейте читать мне лекции о Священном Писании. — Его голос заледенел. — Вы здесь два года. Вы не видели того, что видел я до начала судов. Гибель урожая. Рождение уродливых детей. Рука дьявола была очевидна.

— Война… — Я шагнул вперед, прежде чем смог себя остановить. — Война приносит голод, болезни — это не колдовство, а солдаты, крадущие зерно, поля, сожженные армиями…

— Довольно. — Он вернулся к своему столу, отмахнувшись от меня. — Позаботьтесь о своей пастве, отец Генрих. Утешьте их в их последние часы, если вам угодно. Но не ставьте под сомнение Божье дело, которое вершится моими руками.

Я сухо поклонился и вышел, мои шаги гулко отдавались в огромном нефе. Божье дело. Я прошел мимо фрески Страшного суда — Христос отделяет овец от козлищ — и задался вопросом, когда мы решили, что знаем лучше Всевышнего, кто на какой стороне должен стоять.

Дорога обратно к моей часовне слилась в пелену лиц — прихожане, которые крестились при виде меня, которые хватались за мою сутану, умоляя помолиться за их голодающие семьи или осужденных близких. Фрау Майер сунула мне в руки половину буханки хлеба, плату за последние обряды, которые я провел для ее сестры. Хлеб был черствым и плоским. Я все равно его взял. Эти люди отдавали то, что имели, даже когда у них ничего не было.

К тому времени, как я добрался до часовни, моя душа была словно оголенный нерв. Мне было поручено служить этим людям, направлять их, как пастух направляет свое стадо. Но как я мог это делать, если не мог направить даже самого себя? Я рухнул на пол перед алтарем, мое колено запротестовало против холодного камня, и попытался найти Бога в тишине.