Чтение онлайн

Вся запланированная работа. Неделя Бергмана в театре «Драматен», книжная ярмарка, библиотеки. Не так напряженно, как весной, но тоже непросто. Вступление в наследство, замерший в ожидании дом в Молидене. Что со всем этим будет? Эстрид уже начала плакать – или мы все еще повторяем, что надо дождаться результатов? Я не сплю, аппетита тоже нет.

А еще этот проект – «Карма». Научное исследование, выясняющее, какие факторы влияют на развитие рака груди. Я уже давно в нем участвую. И вот опять они со своей анкетой. Может, они знают то, чего не знаю я? Им прислали мои результаты анализов? Почему они отправили мне эту анкету именно сейчас? Пищевые привычки, масса тела, образ жизни, начало менструаций, продолжительность цикла, число беременностей, кормила ли грудью. Я вешу совсем немного, приходится как подростку отвечать на вопрос, каким я воспринимаю свое тело, размерами я явно меньше, чем когда мне было двадцать пять, хотя порции ем большие. Слишком большие? Что писать? Слишком мало овощей, слишком много макарон, а последние два года перебиваюсь в основном орешками и бананами, возможно, все дело в арахисе? Сколько алкоголя я употребляю? Пара бокалов на выходных. Мы выпиваем бутылку вина на двоих. Хотя периодически бывает и шампанское, на всяких мероприятиях по работе. Иногда даже в обед. А иногда мы выпиваем бутылку вина и в пятницу, и в субботу. А ведь еще сладости. Хотя арахис почти полностью заменил сахар. Сладкое я ем нечасто. Изредка шоколад. Достаточно ли я двигаюсь? Я постоянно в движении – но также подолгу сижу в поездах и гостиницах. И самое сложное – вопросы ментального характера – как я смотрю на жизнь, положительно или отрицательно? Ненавижу анкеты! Я всегда считала подобного рода опросы лживыми и притянутыми за уши. Разве вы не понимаете – все ответы попадут в те рамки, которые задали вы же сами – ученые. А человек мог иметь в виду что-то совсем другое. Возможно, тот, кто сидит по другую сторону и заполняет формуляр, не находит подходящего ответа. Кто может точно вспомнить, сколько овощей и мяса ест каждую неделю? Бывает по-разному. А вот этот вопрос: как часто люди из вашего окружения вас разочаровывали (выбрать редко/часто/никогда)? Если я отвечу «часто», мой ответ будет расцениваться как то, что я мрачный пессимист и сама виновата в своей болезни, стерва такая. Но расти в семье, где приходится наблюдать алкоголизм и глубокую депрессию, автоматически означает, что в детстве ты часто разочаровываешься. Все это вполне вписывается в парадигму болезни и злоупотребления спиртным – все эти обещания, которые даешь себе, а потом не сдерживаешь. О, если бы я могла рассказать. Как я рада, что теперь мама чувствует себя хорошо. Что мы с ней прекрасно общаемся. У папы тоже были большие сложности. Такие, о которых не принято говорить. А еще успех трилогии о Май вызвал неоднозначную реакцию среди близких и знакомых, и реакция некоторых меня разочаровала. О, как бы хотелось рассказать о том, как нелегко мне порой приходилось – и все же я благодарна за все, чем меня наградила судьба. За то, что умею решать проблемы. За то, что я любознательна. За то, что мне так многое нравится в жизни. Что я могу перемещаться между светом и тьмой. Надеждой и отчаянием. За способность любить и трудиться, а что еще в жизни нужно?..

В маленьких клеточках, где можно добавить что-то от себя, я пишу: «Я бесконечно благодарна за свою нынешнюю жизнь, за семью и очень хочу жить дальше. В данный момент я чувствую себя ужасно, потому что меня буквально сжирает страх в ожидании результатов биопсии и приговора: что же за уплотнение образовалось у меня в груди. В последние годы я страшно много работала и постоянно испытывала жуткий стресс. Но в целом, кажется, я весьма реалистично смотрю на жизнь».

Папин дом. Если мне назначат лечение, я попаду туда нескоро. Поэтому мы отправляемся в поездку в выходные перед получением результатов. Мама присоединяется к нам в Сундсвалле. Мне так больно сидеть. И лежать. Болят бедра, копчик, поясница. Я принимаю «Альведон», но он почти не помогает. Долгая дорога на север. Молиден. Увы, теперь даже и бабушкин дом не в силах меня защитить. Мы с Матсом едем в супермаркет на краю города, и там меня накрывает такой страх, что подгибаются колени. Болит все тело. Ноги, стопы. Затылок. Я буквально повисаю на тележке – неужели я здесь в последний раз, меня похоронят, где я буду лежать, сколько я еще смогу прожить, а что, если у меня метастазы по всему телу. Тесто для пиццы, йогурт, купим что-нибудь простое – хотя нет, пожалуй, лучше приготовлю бараньи отбивные с сыром фета, запеченным картофелем, цацики или винным соусом и овощами. Стоит ли так усложнять – или мне все же полезно отвлечься?

На чашечку кофе приходит Найма, на улице тепло, мы сидим на веранде. Над столом пролетает траурница, в этом году их так много, они несут смерть. Черные – хотя на самом деле скорее темно-коричневые – крылья с белой каймой. Она все летает, только не на меня, не садись на меня, улетай отсюда. Я сижу в углу, наверное, спрашиваю Найму, хочет ли она еще кофе, и в этот миг траурница садится на меня, прямо на колени. Бесшумно.

Мама не переживает. Все повторяет, что сейчас рак лечится еще успешнее, чем когда болела она сама. У нее рак выявляли два раза, удалили обе груди, подвергали лучевой терапии. Пять лет мама принимала анти-эстрогены. С этим раком груди вечно преувеличивают, говорит она. Якобы это так ужасно – лишиться груди, это как утратить свою женственность или стать калекой. Некоторые женщины просто зациклены на груди. На мой взгляд, это смешно. Например, я никогда не думаю о том, что у меня ее больше нет.

Мы обсуждали это и раньше, и я всегда соглашалась. Женщины бывают зациклены на груди так же, как некоторые мужчины. Порой доходит до смешного, но тем не менее любая ампутация – это серьезно. Если бы мне пришлось выбирать между ногой и грудью, выбор был бы очевиден, но сейчас речь идет не о ценности груди как таковой, а о том, насколько опасно само заболевание.

Хотя тебе тогда было пятьдесят восемь и шестьдесят три, вяло возражаю я. Да, это правда. Зато ты замужем, говорит она. Да и не факт, что у тебя что-то найдут. Они всегда берут анализы для перестраховки.

Баранина, картошка. Я сижу на кухонном диванчике, на детском месте, где мы обычно теснились с двоюродными братьями и сестрами. Бабушка подавала всем кашу с черникой, а мне – просто замороженную чернику с сахаром и молоком. Потому что я не любила кашу. Кровяные блинчики с топленым маслом и брусничным вареньем. Мне необходимо проститься с ними. С папой, с бабушкой. Я сижу и верчусь, чертовы седалищные бугры, тяжесть тела пронзает скелет, прямо сквозь тонкую поролоновую подушку, обитую тканью. И между лопатками, там, где один позвонок выпирает, это надпочечники так болят? Или поджелудочная? «Я так не нервничала, – говорит мама. – Когда мне выдавали результаты, я шла всю дорогу пешком, до больницы и обратно. Тогда опухоль распространилась даже на лимфоузлы. Единственный раз, когда мне стало страшно – это когда делали рентген скелета, помню, я не на шутку волновалась, ведь если затронут скелет, значит…»

Пожалуйста, прошу я, мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

Отвезли детей в школу. Снова зеленая комната ожидания. Ледяная газированная вода из автомата, ничего не помогает, во рту сухо и липко одновременно. «Кристина Кемпе», – говорит доктор. С ней медсестра. Кажется, они приходят за мной вдвоем? Уже тогда я все знала. Теперь я утратила девичью фамилию, лишилась своей «Сандберг». В качестве пациентки я буду зваться просто «Кемпе». Мне хочется возразить, сказать, что никогда не называю себя Кристиной Кемпе. Только Сандберг-Кемпе или Сандберг.

Матс заходит со мной в кабинет, доктора зовут Аннели Блад. Мы с Матсом сидим рядышком, но меня не покидает ощущение, что я заперта в своем теле и до мужа никак не дотянуться. У него сосредоточенное выражение лица, и в то же время он открыт и уязвим – но у меня нет сил утешать, успокаивать его.

Сегодня у меня для вас плохие новости, говорит она. У вас три злокачественные опухоли – и показывает на схематичном рисунке, где именно они находятся. Самая маленькая диаметром один сантиметр, самая большая – пять. Опухоли разнородные. Тип HER-2, гормонозависимые.

Я киваю. Она спрашивает, успела ли я прочитать что-то об этом в Интернете, раз так спокойно воспринимаю информацию. Я отвечаю, что сразу поняла – это рак. Кажется, она сразу предлагает начать с проверки лимфоузлов, чтобы посмотреть, распространились ли опухоли. Это операция, требующая наркоза, но потом можно сразу ехать домой. И еще надо сделать рентген брюшной полости, легких и скелета, чтобы подтвердить или опровергнуть наличие метастазов. В печени, легких, костях. Затем – принимать химиопрепараты, шесть курсов в высоких дозах, и поскольку опухоль такая большая, придется полностью удалить грудь.

У вас ведь грудь не очень большая, говорит она, осмотрев меня и измерив опухоль. Я думаю: «Да что вы говорите», – но не произношу этого вслух. «Вряд ли получится сразу сделать реконструкцию. Мы обычно начинаем с химиотерапии, чтобы проверить эффективность и облегчить ход операции. А если сначала прооперировать, мы не будем знать, какой ответ у организма на химию. Вдруг какой-то препарат не действует? У вас выпадут волосы, все. Вам предстоит полгода тяжелого лечения».

«У вас есть дети? Вы больше не планируете детей? – спрашивает она. – А то можно заморозить яйцеклетки, потому что овуляция, скорее всего, прекратится. Единственное, что вы можете сделать для детей, – пройти полугодовое интенсивное лечение». Для детей? О чем это она? Я что, умру, и они останутся без меня? Матс спрашивает, какие риски дает химиотерапия. «Ну, возможно заражение крови», – отвечает Аннели. Молчи, Матс. Я не осмеливаюсь сказать, что боюсь умереть и оставить детей. И Матса. Но больше детей. Мне наплевать на волосы и на грудь, лишь бы я осталась жива. Отрежьте и вторую грудь, раз уж все равно оперируете. Но дети еще такие маленькие. Самый уязвимый возраст. Им только исполнилось десять и двенадцать. Именно сейчас смерть кажется им реальной, как никогда. Они только что похоронили дедушку. Мамы не должны умирать. Спрашиваю, может ли человек чувствовать, насколько распространилась опухоль. «Нет, только если затронут скелет», – отвечает она. В печени и легких ничего почувствовать нельзя. Спина, копчик, лопатки, шея, кости таза. Но это мы сейчас посмотрим. «Я пропустила маммографию в октябре», – говорю я, не было времени… Тогда бы мы еще ничего не увидели, возражает она, значит, опухоль выросла на пять сантиметров с октября 2015 года, как же быстро она растет. Она говорит, что я ничего не могла сделать, мне просто не повезло. Она спрашивает, кем я работаю. Я рассказываю, что много езжу с лекциями. Она может выписать мне больничный – на все время ожидания операции. «Теперь перед вами задача далеко не интеллектуальная, – говорит она. – Это совершенно другое».