Чтение онлайн

В своей статье об "истории повседневности" в историографии ФРГ, опубликованной в "Одиссее-90", я писала о довольно-таки язвительной критике в адрес ее представителей со стороны адептов "социальной исторической науки", о спорах вокруг нового направления, развернувшихся в 80-х годах. Эти споры, равно как и дискуссии самих историков повседневности по поводу предмета и методов исследования, ведутся и поныне. Однако сейчас Велер вряд ли сочтет возможным, как он это сделал в 1981 г., повторить слова Элиаса о том, что история повседневности - это пока что "ни рыба, ни мясо". И Кокка вряд ли скажет, как это было в 1986 году, что история повседневности - это лишь "тенденция, настроение, течение, в котором нет никакого единства" ". В то время уместен был вопрос: суждено ли этому направлению быть просто прикладной отраслью, предназначенной для накопления источников, создаваемых методом "oral history", или же, углубив свои цели и методы, оно станет ветвью "исторической антропологии"? Сегодня этот вопрос ставить не нужно. В середине 90-х годов всеми признано, что "история повседневности" стала заметным и перспективным течением в германской историографии, открывшим ей путь к антропологически ориентированной исторической науке ^ В дискуссиях, часто вызывавшихся критикой, направленной на нее с разных сторон, уточнялись предмет исследования и дефиниции, вырабатывались новые подходы, новая методология. Ныне "историю повседневности" почти никогда не называют, как это было раньше, "историей снизу" и отделяют ее от сочинений непрофессионалов, которых у нас назвали бы краеведами (это не противоречит тому, что сами историки повседневности, провозглашающие демократические принципы в занятиях исторической наукой, очень положительно относятся к такого рода работам). "Alltagsgeschichte" вышла за рамки истории материальной культуры, изучения истории жилья, питания, одежды и т.д. Ее задачаанализ жизненного мира простых людей, изучение истории повседневного поведения и повседневных переживаний. Новая постановка вопроса по-новому ставит проблему методов исследования.

В германской историографии очень часто сближаются и даже идентифицируются понятия "история повседневности" и "микроистория". Для "историка повседневности" микроистория - метод. В свою очередь исследовательским полем микроистории чаще всего является история повседневности.

Но что такое микроистория? С конца 70-х годов в Италии под руководством К. Гинзбурга осуществляется серия публикаций (вышло больше 20-ти томов) под названием "Микроистория". Однако каков ее

5 Зак. 125

130 Hcropuk в nouckax метода

функциональный смысл и перспективы, до сих пор не вполне ясно, и даже сам Гинзбург написал о ней статью с таким названием: "Микроистория. Две или три вещи, которые я о ней знаю" ^ Какова цель историка, работающего на путях микроистории? Изучение одного события, одного места, одного момента, одного человека? Один из главных в Германии адептов микроистории X. Медик исследовал в своей книге "Жизнь и выживание в Лайхингене с XVII по XIX в." маленькое сельское местечко на плоскогорье швабской Юры. Но работа Медика- это не локальная история, автор вовсе не ставит своей целью написать историю этого местечка или биографии его жителей. Он изучил религиозные представления некоторых лайхингенских крестьян и влияние этих представлений на труд, материальную культуру и отношения собственности '°. Лайхингенский вариант "протестантской этики", обусловленный пиетистской набожностью, швабским трудолюбием и привязанностью к мелкой собственности, не соответствовал веберовскому "идеальному типу" взаимосвязи между "протестантской этикой" и "духом капитализма". Религиозные установки вюртембергского пиетизма определяли особую "трудовую этику", связанную со структурами мелкой собственности. Тут царил культ "прилежания". Не экономический успех как знак Божия благоволения, а стойкое следование тяжким путем труда и страданий, скромность притязаний как правило благочестия определяли здесь нормы общественной жизни. Вплоть до конца XIX в. это препятствовало утверждению капиталистических структур и составляло, говорит Медик, "исключительное нормальное", развившееся в рамках общества старовюртембергского ancien regime, которое с опозданием нашло свой путь к массовому индустриальному производству. Именно микроистория позволяет "ухватить" это "исключительное нормальное", то, мимо чего может пройти макроистория. Способ, который применяет автор книги исследование ведется в узком пространстве и как бы через увеличительное стекло, - позволяет поставить большую проблему.

Историческая наука пришла к исторической антропологии в значительной мере через исследовательский опыт этнологии. Не случаен поэтому особый интерес антропологически ориентированных историков и, в частности, "историков повседневности" к методу "плотного описания", разработанному в этнологии Кл. Гирцем. Иллюстрируя сущность этого метода, Гирц пересказывает коротко подробнейшую запись из своего полевого дневника, сделанную в 1968 г. в Центральном Марокко ". Респондент рассказал ему историю, разыгравшуюся в 1912 г., когда французские колонизаторы только еще начинали устанавливать здесь свои порядки. У еврейского купца Когена в горах, во владениях племени Mapмуша, была лавка. Несколько берберов из другого племени ограбили лавку Когена и убили двух его гостей. Сам он чудом спасся и убежал искать помощи во французский форт. Купец рассказал о случившемся коменданту и потребовал, чтобы ему разрешили с помощью его торгового партнера, шейха племени Мармуша, взыскать с грабителей традиционное

________С В. Оболенская. Не/его Йо^еф Шефер, солдат гитлеровского вермахта_____131

возмещение в виде четырех- или пятикратной цены украденных товаров. Комендант не дал ему официального разрешения, поскольку французы запретили местную торговую систему, однако грабители были из непокорного племени, и он сказал: "идите, но если тебя убьют, это твое дело".

Коген вместе с шейхом и небольшой группой Мармуша отправился в горы; им удалось увести у зазевавшихся пастухов племени грабителей стадо овец. Очень скоро их нагнали вооруженные всадники из этого племени. Увидев, однако, что овец увел Коген, которого обокрали их соплеменники, убившие к тому же его гостей, и не желая вступать в опасные распри с мармушами, они пошли на уступки. Договорились о возмещении убытков. Коген выбрал себе 500 лучших овец и погнал их во владения Мармуша. Французы, увидевшие его, не могли поверить, что Коген получил овец "законным" путем, заподозрили его в краже, а также в том, что он шпионил в пользу непокорных, отобрали у него овец, а самого отправили в тюрьму. Через некоторое время купца все-таки отпустили и он без овец вернулся домой, а затем пошел искать справедливости к французскому полковнику, управлявшему всей округой. "Я ничего не могу сделать, - сказал тот, - это не мое дело".

Как разобраться в этой, на первый взгляд незамысловатой истории из повседневной жизни? Выявление фактов, т. е. "простое" объяснение маленькой драмы, разыгравшейся в 1912 г. и переданной Гирцу лишь в 1968 г. (одно это уже усложняет дело), было бы лишь "объяснением объяснения". Настоящий анализ события есть расшифровка культурного содержания и выявление социального дискурса, составляющего смысл происходящего, говорит Гирц. В данном случае такой анализ должен быть начат с различения трех уровней и трех интерпретаций происшедшего: интерпретации еврейского купца, защищавшего свою честь и свое имущество, не понимавшего действий французов и совершенно зря обращавшегося к ним за помощью; интерпретации берберов, отдавших овец Когену на основании своего, не известного французам обычного права, и интерпретации французских колонизаторов, несправедливо обвинивших купца в краже овец, поскольку они совершенно не могли постигнуть мотивы действий берберов относительно Когена, а желали лишь продемонстрировать и Когену, и берберам, что хозяевами в этих местах отныне будут они. Погружаясь в гущу дела, описанного со всей возможной полнотой, этнолог приходит к пониманию, что кража овец Когеном, передача овец Когену в виде возмещения, конфискация овец французами по "политическим" мотивам - все это социальный дискурс, который шел на разных языках и не только вербально. Именно такой подход делает возможным проникновение в жизнь данного общества и понимание его культуры. С точки зрения немецких историков, "плотное описание" (обычный способ полевой работы этнографа) как попытка понять неизвестное, "чужое" в "текстах" культуры с помощью описательной реконструкции, осуществляемой возможно более полно и предполагающей анализ символических форм (слова, институции, способы поведения и 5*

132 HcmpukBnouckaxMeroga

т. п.) и постижение скрытого в них мира смыслов, является наиболее плодотворным методом для историко-антропологического исследования вообще и для микроисторического исследования в частности ".

Но итальянские "микроисторики", отвергают "интерпретативную антропологию" Гирца (и особенно его последователей). Крупнеший итальянский специалист в области микроистории Д. Леви в докладе, прочитанном в Институте всеобщей истории РАН в Москве в марте 1996 г., подчеркивал (на мой взгляд, несправедливо), что метод "плотного описания" - это всего лишь бесконечная "интерпретация интерпретации", превращающая познание реальности в бесплодную игру, где расшифровка символов становится самоцелью. Исследователь изучает историю культуры и робко останавливается на пороге социальной истории, тогда как важнейшей задачей микроисторического исследования является именно выход в социальную историю, постижение исторической реальности во всей ее сложности.

Совершенно особое значение итальянские микроисторики придают способам и формам коммуникации с читателем. К. Гинзбург вспоминает о том, как он писал свою известную книгу "Сыр и черви". "Я долго размышлял, - говорит он, - о соотношении между исследовательской гипотезой и способом изложения... Я вознамерился раскрыть духовный, нравственный мир мельника Меноккьо и мир его фантазии с помощью документов, исходивших от тех людей, которые послали его на костер. Этот замысел, в известном смысле парадоксальный, можно было осуществить в виде рассказа, закрыв с помощью внешней отделки проблемы в передаче документа. Это было возможно, но, конечно, недопустимо по мотивам как когнитивного, так и этического и эстетического характера". Историк решил, что эти пробелы, порожденные либо молчанием мельника в ответ на вопросы допрашивающих его инквизиторов, либо молчанием, которым документ встречал вопросы исследователя, должны послужить его замыслу. "Гипотезы, сомнения и неуверенность становились частью рассказа, и поиск истины развивался в составную часть изложения полученной все же истины..." ' . Процесс исследования описывается ярко и подробно, процедура исследования, критика документов и проблема их интерпретации, аргументация историка становятся частью изложения. Это диалог с читателем, которого автор как бы вовлекает в процесс своей работы. Гинзбург называет этот метод "повествовательной историей", "историей-рассказом".

Проблема метода микрологического историописания имеет еще один важный аспект, в понимании которого сходятся немецкие и итальянские исследователи. Какими должны быть отношения исследующего субъекта с субъектом исследуемым? Историку необходимо придерживаться позиции вненаходиМости, невчувствования, говорит X. Медик, ссылаясь на слова Гирца о том, что исследователь не имеет права, подобно писателю, "воображать себя "другим"", и в особенности на выска

С. В. Оболенская Не/сто ЙозефШефер. солдаггитлеров"Логовермахта 133

зывание К. Гинзбурга о том, сколь важна для историка способность рассматривать знакомые вещи как непонятные, неизвестные '^

Существует ли проблема значимости "истории повседневности"? Разумеется, такая проблема существует. Часто утверждают, что история повседневности - всего лишь "мозаика миниатюр", лишенная теоретической глубины и предназначенная для "легкого чтения". Между тем, микроистория реально приближает историка к людям прошлых времен и позволяет понять механизмы их реального воздействия на ход исторического процесса. Тем самым она действительно обнаруживает возможность выходов в макроисторию. Убедительным тому доказательством служит упоминавшаяся выше книга X. Медика. Интересно высказанное по этому поводу суждение К. Гинзбурга. Он вспоминает, что к занятиям "повествовательной историей", может быть, и к занятиям историей вообще, его побудило чтение "Войны и мира" Л. Толстого. Книгу "Сыр и черви", говорит Гинзбург, можно рассматривать как крошечный результат увлечения мыслью Толстого о том, что исторический феномен может быть воссоздан только через реконструкцию действий всех его участников.

Действительно, исследователи, работающие в области микроистории, видят одну из своих главных задач в установлении многочисленных и разнообразных связей между действующими лицами истории и именно в этом усматривают возможности "объяснения" и "понимания" истории. "Мозаика миниатюр" позволяет исследователю рассмотреть отдельные составные "силового поля" как социокультурного контекста событий или явлений. Вероятно, возможности микроистории с особой ясностью должны раскрываться в "альтернативной истории", при изучении несостоявшихся исторических возможностей и "состоявшегося" исторического выбора, поскольку, как пишет Ю. М. Лотман, "выбор того пути, который действительно реализуется, зависит от комплекса случайных обстоятельств, но, в еще большей мере, от самого сознания актантов" ^.