Чтение онлайн

— Пакс.

Не осознаю, что произнесла его имя, пока его взгляд не перемещается на мой рот. Настороженно высовываю язык, чтобы облизать внезапно пересохшие губы.

— Джулс. — Он произносит мое имя так тихо, что я мимолетно задумываюсь, уж не вообразила ли это.

— Ты должен доверять мне, — шепчу я.

— Разве? — Он касается своим носом моего.

— Да, — выдыхаю. Если попытаюсь произнести что-нибудь еще, наши губы соприкоснутся.

Он откидывается назад, чтобы посмотреть на меня. Одним пальцем обводит изгиб подбородка.

— Прекрасная лгунья.

Он произносит это не как оскорбление. А с намеком на... желание. Я трясу головой, и от этого движения палец Пакса оказывается во влажной глубине моего рта. Издав стон, он внезапно подскакивает. Что-то бормочет, запустив руку в волосы.

— Мне следует быть поосторожнее с тобой, — говорит он. — У тебя есть способ, как заставить меня забыть.

— Забыть что? — Я приподнимаюсь на локтях.

— Что ты не моя.

Пока. Непроизнесенное слово повисает в воздухе.

Жду, что в голове зазвучит тревожный сигнал, а подсознание начнет шептать мысли о побеге. Но ничего не происходит. В теле шумит какой-то странный гул, вибрация чего-то, что не могу опознать.

Пакс не ждет от меня ответа на свое признание. Он идет к раковине и тянется к шкафчикам. С этой точки вижу ямочки у него над бедрами, когда задирается рубашка. Полоска загорелой кожи выглядит такой же крепкой, как и была на ощупь. Отвожу взгляд, когда он возвращается.

— Мадам художница готова? — спрашивает он с ужасным французским акцентом.

— Oui, — отвечаю я также ужасно.

— Стоит ли мне улечься здесь обнаженным для тебя? — Пакс идет в центр комнаты.

Он снова возвращается к своей веселой сущности, а жар предыдущих мгновений исчез, запертый в дальнем углу, пока кто-нибудь из нас не освободит его снова.

— Что, если не стоит.

— Кажется, я различил намек на разочарование?

— Ты различил намек на раздражение, — с улыбкой возражаю я. — Твоя болтовня вредит моему творческому порыву.

Приношу стул и ставлю его перед мольбертом. Нахожу хороший острый карандаш на полке рядом и откидываю волосы, готовясь рисовать его.

— Возьми один из этих стульев, — поручаю я.

Он повинуется, поднимает стул над головой, прежде чем поставить его в середине комнаты. Пакс садится на сидение и, устраиваясь, закидывает одну руку за спинку, а другую перед собой. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь был настолько сексуален с такой непринужденностью. Мне приходится сконцентрироваться на белой бумаге перед собой, чтобы выровнять дыхание.

«Что такое с этим парнем?» — задумываюсь я, поднимая карандаш. «Почему он беспокоит меня больше, чем кто-либо раньше?» Взглянув на него еще раз украдкой, замечаю жаркие взгляды, которые он бросает на меня из-под густых ресниц. Его взгляд способен проникать в человеческую душу. Я уже видела, как его глаза ярко сияют от улыбки, и все, что могу сделать – это не утонуть в них. Кто он? Красивый, горячий квотербек из Мэдисона? Или командный игрок, научившийся улыбаться, несмотря на трудности? Внезапно понимаю, как хочу изобразить его.

— Не двигайся, — приказываю я. — Мне нужно на тебя смотреть.

— Люблю женщин, которые распоряжаются, — он подмигивает.

— Постарайся не моргать, — произношу, касаясь карандашом бумаги.

— Это может причинить боль.

— Без боли нет результата, — говорю я, набрасывая его контуры рукой.

Я не имела привычки рисовать или писать красками. Не часто делала что-либо, кроме работы и мечтаний о временах, когда все станет лучше. Бабушка рассказала мне, что мама не рисовала, пока не стала подростком. Тогда она окончательно поняла, что мечты нереальны, а единственные стоящие вещи материальны и быстротечны. Поэтому, также, как и бабушка, она начала использовать искусство, чтобы отвлечься, но оно никогда не могло отвлечь ее достаточно сильно. Это переросло в такую борьбу, что однажды она ушла и больше не вернулась. Последний раз о ней слышала три года назад, когда ее в четвертый раз осудили за проституцию и отправили за решетку на десять лет. Тогда она была во Флориде. Я даже не помню, как она выглядит.

Я нашла бабушкины принадлежности для рисования после ее смерти. Бабушка была не самым аккуратным человеком, но ее инструменты хранились в идеальном порядке, тщательно разложенные, чтобы продлить жизнь каждой кисти и каждой краски. Я не слишком хорошая художница по сравнению с бабушкой, но научилась ценить отдушину, куда можно выплеснуть эмоции. Обнаружила, что лучше истекать кровью на бумаге, чем рыдать в одиночестве. Это было не так больно.

Мой взгляд возвращается к Паксу, задерживаюсь на плавных линиях его тела; он сидит, согнув одну ногу под углом девяносто градусов и положив лодыжку на бедро другой ноги. Эта поза не была наглой или скромной, она была уверенной. Пакс излучает уверенность каждой клеточкой. Уверенность человека, который имел дело с какими-то трудностями и благодаря им стал сильнее. Уверенность человека, который должен быть гораздо старше.

Я останавливаюсь. А что люди видят, когда смотрят на меня?

Я так погружаюсь в свои мысли, что не слышу, как Пакс громко откашливается.

— Ты в порядке, Джулс?

— Хмм... Что? Да, в порядке. — Моргаю, возвращаюсь к жизни.

— Правда? Потому что, кажется, что ты грезишь наяву. — Он делает паузу. — Обо мне.

Таращусь на него.

— Тебе нет нужды мечтать, потому что я здесь воплоти. Если хочешь, можешь подойти сюда и сесть мне на колени, сможешь изучить натуру для рисунка, — лукаво предлагает он.

— Нет, спасибо, — говорю я со всей южной сладостью, которую могу изобразить.

— Ой. Отвергнут.

Сосредотачиваюсь на наброске его лица. Затемняю зрачки, пытаясь воссоздать нужное количество тени, чтобы показать то, что вижу.

— Хочешь узнать теорию? — Он не дожидается ответа. — Моя теория заключается в том, что симпатичная девушка не может дважды отказать парню в течение двух минут. Это идет в разрез с их традиционными южными ценностями.

Замираю, не в силах его игнорировать. К чему он клонит?

— Поэтому знаю, что тебе придется принять мое следующее предложение. Джулс Хендрикс, ты пойдешь со мной на свидание?

Роняю карандаш на пол.

— Я так полагаю – это «да».

Высовываю голову из-за мольберта, глядя на него. «Неужели это потому, что он видел мое декольте? — с подозрением думаю я. — Может, я излучаю флюиды шлюхи?»

— Не думаю, что это хорошая идея, — наконец произношу я.

— Почему нет? — Он бросает мне вызов.

— Я совсем тебя не знаю.

— В этом и смысл свиданий. Чтобы узнать друг друга.

— Мне не интересно, — вру я.

— Тебе нравятся женщины? К этому я тоже нормально отношусь.

Почти начинаю смеяться, но вовремя сдерживаюсь.

— Так все это было уловкой, чтобы заманить меня сюда, и ты мог попросить о свидании? — спрашиваю я, указываю на карандаш и мольберт перед собой.

— Может да, а может и нет.

Ничего не отвечаю на это.

— Я бы попросил тебя в ночь, когда мы встретились, но ты была не в том состоянии, чтобы согласиться, — говорит он.