Чтение онлайн

— Клянусь, братцы, умру, но Ивана вырву из лап черносотенцев!..

В тот самый час Нестеров сидел в кабинете полицмейстера и слушал обвинение. Еремеев смотрел на него, избитого, в истерзанной солдатской робе, с взлохмаченным черным чубом, с окровавленной бородой и безжалостно выговаривал:

— Главарь асхабадских социал-демократов — раз! К девизу «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» присоединил еще слово «и вооружайтесь!» — два! Непочтительно отзывался о государе — три! Объединил русскую и армянскую партии — четыре! Взял у армян на революционные нужды три тысячи рублей — пять!

Пятый пункт вызвал у Нестерова протест.

— Послушай, штабс-капитан, — сказал он устало. — Разве без этих трех тысяч мало у меня грехов против царя-батюшки? Ну, зачем ты над покойником измываешься? Ты же знаешь, что эти три тысячи армяне внесли на похороны Людвига Стабровского!

— Не знаю, не знаю, — проговорил Еремеев. — Тая ранее было записано. И прошу-с не перебивать. Прошу-с выслушать до конца. Итак, три тысячи взял — это пять. Далее… Проводил в своей квартире пропаганду среди туркмен — шесть! Поднял и возглавил восстание солдат асхабадского гарнизона — семь! Прошу-с подписать обвинительный протокол.

— Слушай, штабс-капитан, сядь и не выкаблучивай из себя дурака, — усмехнулся Нестеров. — Ну, кто же подпишет такой протокол? Тут же нет ни слова правды. Я — частный поверенный, верой и правдой служу отечеству. В силу своих возможностей защищаю пролетариев, вот и все.

— Ах вот как! — ухмыльнулся полицмейстер. — Не хочешь признаваться? Хочешь чистеньким отправиться на тот свет? Стража, ну-ка, все сюда! Ну-ка, проучите малость господина частного поверенного, чтобы не брыкался!

Полицейские грубо вытолкнули Нестерова из кабинета. В коридоре сбили с ног, принялись избивать, затем увели в камеру,

Ни днем, когда его схватили в казарме офицеры и грозили пристрелить на месте, ни вечером, когда полицмейстер упомянул «о том свете», Нестеров не думал о смерти. Почувствовал он ее ночью. Двое стражников, караулившие его, заговорили у двери тихонько, едва слышно:

— Что, вправду что ли этого главаря хотят вздернуть?

— Да вроде бы. Виселица уже готова. Сам видел, когда шел на дежурство…

Больше Нестеров ничего не услышал. Черное, грозное слово «смерть» вспыхнуло в его мозгу, парализуя все мысли, забило уши. Он словно перестал слышать извне. И слышал только изнутри! «Смерть! Смерть! Смерть!» Чувствуя, как стынет кровь в жилах и подступает к горлу тошнота, Нестеров поднялся на ноги и подошел к двери. Он напряг слух, чтобы услышать хотя бы одно слово стоявших там, в коридоре, но всюду было тихо. И Нестеров решил, что с ним была галлюцинация: не было у двери ни надзирателей, не было сказано ничего о виселице. Он снова сел в угол и опустил голову в колени. «Смерть…Виселица». Мучительно зло и навязчиво властвовали в его сознании эти два слова, и он думал с отчаянной тоской — как просто оказался в руках черносотенцев. Вбежал в казарму, и пока поднимал солдат, налетело офицерье. Самое глупое, что Жалковский, узнав его, ударил белой перчаткой по лицу. Потом только накинулись они, разъяренные, со всех сторон, сбили с ног и скрутили руки. Надо было хотя бы этого негодяя с серыми змеиными глазами пристрелить. Все не так обидно было бы умирать!.. Нестеров представил виселицу на Скобелевской площади, возле военного собора: деревянную глаголицу с веревочной петлей, себя, стоящим на помосте. Представил тысячи асхабадцев, сбежавшихся взглянуть, как будут вешать революционера, и увидел пробиваюшуюся в толпе Аризель. Он представил ее плачущую, молящую о пощаде, и вздрогнул всем телом: «Нет! Ариль, милая моя Ариль, ты не должна видеть, как они будут вешать меня. Я не выдержу твоих слез и рыданий… Ты должна уйти со мной в вечное небытие улыбающейся и нежной, какой я оставил тебя в день нашей помолвки… Судьба, судьба, смилуйся ты надо мной, не трави душу перед смертью!»

В коридоре чиркнули спичкой. Нестеров подошел к «волчку» и увидел надзирателей: одного, второго, третьего. «Усиленная охрана», — догадался Нестеров. И тут один сказал:

— Хоть бы священника привели. Причастился бы, А то у нас всегда — абы как.

— Там, на площади, и причастится, — отозвался второй и прошел дальше по коридору.

Третий вздохнул:

— Вот так, ни за понюх табаку. А им, солдатикам-то что? Загнали их казаки, разоружили и вся недолга. Ну, может, кого и арестуют. Только вряд ли. Говорят, Косаговский пообещал помиловать, если покаятся.

— Может и этого помилуют, если покается?

— Тогда на что виселица? Тут все предусмотрено.

«Да, смерть на твоем пороге, Иван!» — выговорил про себя Нестеров и стал ходить по камере,

До утра он не сомкнул глаз.

В девять утра начали доноситься голоса: сначала из кабинетов, потом из коридоров. И все чаще и чаще называлась фамилия — Нестеров. Вскоре к двери подошли несколько полицейских. Отомкнули замок, громыхнули задвижкой.

— Выходи, арестованный! — строго приказал Еремеев.

— На суд? — безразлично спросил Нестеров.

— Да, будут судить… в офицерском собрании. Суд военный.

— Вот оно что, — усмехнулся арестант. — А защита будет?

— Ишь ты чего захотел!

Его вывели на крыльцо четверо или пятеро полицейских. Нестеров успел увидеть черную крытую карету, в каких возят арестованных, улицу перед собой и улицу Левашова — слева. И вдруг оттуда, с Левашовской, из боковых ворот Русского базара хлынула огромная толпа. Толпа в несколько секунд приблизилась к полицейскому управлению и, прежде чем стража поняла, что происходит, Нестерова схватили под руки и уволокли в ревущей, несущейся людской массе. Полицейских, стоявших с ним рядом, тоже увлекли за собой. А черную карету перевернули вверх колесами. Люди с базарной площади видели, как все происходило. Позже рассказывали: «К девяти утра на базаре собралось столько народу, что все решили, что привезли картошку из Чувашии. А потом весь базарный люд бросился на полицию и чуть не снес самое здание».

Нестеров почувствовал, что спасен, когда, отбежав метров за триста, за проспект Куропаткина, увидел рядом Вахнина и Шелапутова. С ними же были Ратх, Андрюша и Гусев. На Козелковской улице они лишь на мгновенье остановились. Остановил их Гусев.

— Товарищи, только не в слободку! Там казаки. Сейчас из управления им позвонят, и нас встретят штыками!

— В цирк, в цирк! — предложил Ратх. — Там есть место, никто не найдет.

И вся группа повернула влево, вбежала во двор акционерного общества «Рудольф и К», затем проскочила мимо мусорных ящиков и оказалась за цирковой конюшней. Здесь все остановились, чтобы отдышаться и решить: что делать дальше.

Ратх первым пробрался во двор цирка. Во дворе никого не было. Только Никифор, как всегда, возился на конюшне. Все остальные артисты и прислуга еще не приехали. Ратх тотчас вернулся, позвал Нестерова и, проведя его под купол цирка, ввел в уборную комнату. В ней стояли столик, стулья, ящики и всюду на стенах висели афиши… Ратх быстро открыл крышку в погреб, спустился сам и подал руку Нестерову; Здесь было сыро и пахло одеждой.

— Вот здесь до вечера сидите, Иван Николаевич, потом посмотрим… Я найду Амана…

Дальнейшие события разворачивались довольно просто. После полудня, когда все стихло, и лишь по улицам разъезжал казачий патруль, Никифор вывел двух жеребцов из конюшни. Сел на одного, второго взял за повод и отправился за город, на «клевера». На севере Асхабада, возле новой бойни, где протекал арык, цирк имел свои небольшие угодья, и там частенько паслись лошади. Ратх, тем временем спустившись в погреб, облачил Нестерова в туркменский халат и сапоги, надел на него белый тельпек джигита. А Аман, явившись домой, сказал Каюм-сердару, что его благородие Махтум-кули-хан просил Амана привезти ему на той четыре ящика коньяка из ресторана.