Чтение онлайн

Генеральское звание. Что и говорить, это большое событие в жизни военного человека. Было о чем поразмыслить, было о чем вспомнить.

В древнем Ростове 1 мая 1924 года принял я военную присягу и вскоре после того был направлен в Ярославль в школу младших командиров артиллерии. Здесь еще не боевое, но памятное мне служебное крещение: рапорт самому Ворошилову! Я был дежурным по учебному подразделению, а в это время К. Е. Ворошилов, проверяя Ярославский гарнизон, заглянул к нам в казарму. Вот и пришлось рапортовать. Старался изо всех сил, помнил наставление взводного Макарова: «От того, каков рапорт, зависит настроение большого начальника и, стало быть, оценка, которую получим». Я вроде бы не испортил настроения Клименту Ефремовичу. Поздоровавшись со мной за руку, он тут же обратился с вопросами к бойцам, что стояли рядом, внимательно выслушивал ответы, добродушно шутил. Одного красноармейца он попросил присесть на табуретку и снять сапоги. Увидев новенькие портянки, товарищ Ворошилов с этакой хитрецой в голосе спросил:

— Что, всегда они у вас такие хорошие, чистые?

— Да нет, — с душевной простотой ответил боец, — эти только вчера вечером выдали…

Далее вспомнились давние хлопоты мои, связанные со страстным желанием попасть на Туркестанский фронт. В то время в Восточной Бухаре еще шла упорная борьба за Советскую власть. Там действовали крупные вооруженные шайки басмачей, именовавшие себя «войсками ислама». Их вдохновлял бежавший в Афганистан эмир Бухары, получавший изрядную помощь от английских империалистов. Опираясь на местную знать в лице баев и мулл, банды совершали налеты на поселки и города, грабили, убивали жителей, сжигали кишлаки, стараясь запугать людей и восстановить власть эмирата. Прибывшие части Красной Армии помогали трудовому народу бороться за свои права, за власть Советов.

Но не так-то просто было перевестись на другое место службы. Спасибо взводному Макарову: надоумил и помог написать просьбу в Москву. Очень скоро пришло распоряжение: откомандировать.

Неблизкая дорога до Ташкента, ожидание на пересыльном пункте штаба Туркестанского фронта, зачисление в отряд, который во главе с начальником артиллерии 13-го корпуса Курганским отправлялся в Душанбе.

Старый караванный путь шел через Дербент, Байсун, Регар. Выступив вечером из Ак-Рабата и преодолев горный перевал, мы вошли в узкое ущелье Бузган — гигантскую трещину, рассекавшую горный массив Байсунтау. Я ехал в группе всадников, непосредственно сопровождавших начарта Курганского.

Добрались до быстрого ручья и там остановились, чтобы подтянулась колонна. А она была большой, в ней следовали обоз в несколько десятков подвод, верблюды с тяжелым грузом: надо было доставить воинским частям, стоявшим в районе Душанбе, боеприпасы, продовольствие, фураж.

Обоз и караван сопровождала стрелковая рота, наша же конная группа, примерно в сорок сабель, несла службу разведки, охраняла штаб начальника артиллерии корпуса, использовалась для связи по колонне.

При выходе из Байсунского ущелья — первая стычка с басмачами. Они, укрывшись в лощинах по обе стороны дороги, подстерегали нас у «святой могилы», где был похоронен какой-то знатный мулла или бай. Помню, у большущего могильного камня торчали высокие древки, на которых развевались разноцветные лоскуты, конские хвосты. Кроме того, каждое древко «украшалось» черепом дикого козла.

Вот у этого места на рассвете захлопали частые выстрелы, засвистели пули, и тут же все пространство вокруг заполнилось дикими выкриками скачущих на нас всадников. Но отряд был готов к бою, мигом заговорили имевшиеся у нас четыре ручных пулемета Шоша, а наши конники поскакали в обход левой, большей группы басмачей. Но до сабельного боя дело не дошло. Басмачи, на скаку подбирая убитых и раненых, стали понемногу сдерживать своих разгоряченных коней, затем быстро повернули назад и, широко рассыпаясь небольшими группками, помчались в горы.

Командир нашей конной группы старшина сверхсрочной службы Фокин взмахами шашки подал нам сигнал остановиться, приказал спешиться и открыть по врагу огонь из карабинов. Став, как нас учили, на правое колено, я взял на мушку одного всадника в ярком халате, скакавшего с небольшой группой на гряду холмов, что высились за «святой могилой». Сделал три выстрела — показалось, падает басмач. Но тут его подхватил скачущий рядом, и они скрылись за холмами.

Проводив отряд почти до Душанбе, наша конная группа повернула на юг и прибыла к месту своего назначения — в городок, где стояли штаб, 2-я батарея и школа младших командиров конно-артиллерийского дивизиона 11-й кавдивизии.

Я был счастлив, что попал именно в эту дивизию, прославившуюся на многих фронтах гражданской войны в составе Первой Конной армии. Значительную часть ее бойцов и командиров составляли оренбуржцы, преимущественно казаки. Хорошие, крепкие конники. Им хотелось подражать. Учился я прилежно и вскоре получил под начало отделение.

Почти ежедневно мы выезжали на операции против басмаческих банд, которые появлялись то в одном, то в другом районе. На вооружении нашего дивизиона были горные пушки (их местные жители величали «шайтан-арба»). Но с орудиями выезжали редко, больше действовали как сабельники.

Суровые горы Баба-Тага. Растянувшись длинной лентой, мы движемся узкой тропой, а она порой идет у самого края пропасти. Захватывает дух, кружится голова. Как-то сразу появляется затерявшееся в горах селение. «Тохта, ашна! Басмач бар?» [6] — спрашивает наш командир попавшегося на дороге дехканина. «Ек, ек!» [7] — торопливо отвечает таджик, и отряд, осмотрев поселок, следует дальше…

Нынче здесь, завтра в Гиссарской долине, где несется шумная река Кафирниган (в переводе — «неверное чудовище»). Через ее бурные воды переправляется наш отряд, преследующий одну из многочисленных банд «войск ислама».

Осенью 1925 года наш дивизион возвратился из Восточной Бухары в город Керки. Из этого города и направили младшего командира Великолепова в Ташкентскую объединенную военную школу имени В. И. Ленина [8] .

В Ташкент я приехал в первых числах октября. Почти через весь город прошел пешком, и вот передо мной мост через реку Салар, а сразу за ним — военная школа. Радостно забилось сердце: сбывается мечта, буду учиться, стану кадровым командиром…

Но свое военное образование я заканчивал уже не в Ташкентской, а Московской артиллерийской школе, куда был переведен из-за тропической малярии, которую подхватил на юге. Далее — одиннадцать лет в родной для меня ордена Ленина, Краснознаменной 11-й кавалерийской дивизии имени Морозова. С нею — в степных оренбургских краях, затем — в Белоруссии, на западных рубежах Родины…

8

Тогда средние военно-учебные заведения назывались школами. Только в тридцатые годы они стали именоваться училищами, — Н. В.

И вот двадцать первый год своей военной службы встречаю вдалеке от родных краев, от памятных мест, где прошли молодые годы. Встречаю в небольшом каменном доме на окраине венгерского поселка Фельче-Бароч, где разместился с оперативной группой.

Остаток почти бессонной ночи на 6 марта 1945 года прошел беспокойно. Из штаба артиллерии фронта возвратился наш оператор Илья Васильевич Паневин. Молодой майор — ему недавно исполнилось двадцать три года — отличался весьма общительным характером, и, судя по его возбужденному виду, он кое-что даже сверх положенного узнал у своих коллег из вышестоящего штаба.

— Неужели гитлеровцы смогут нанести сильный удар здесь, у Балатона, когда советские войска уже на подступах к Берлину? — издалека начал разговор Паневин.

— Всякое может быть, — заметил я в тон майору. — А что говорят в штабе артиллерии?

— Тревожная обстановка на участке между озерами Веленце и Балатон. Думаю, надо еще раз связаться со штабами сто семидесятой и сто семьдесят третьей бригад, пусть проверят организацию наблюдения и связи.

— Хорошо, займитесь этим. В любом случае не помешает. И попросите связать меня с начальником штаба дивизии.