Чтение онлайн

Вместе с тем нужно сказать и о том, что как глава государства Наджиб постоянно имел мощную поддержку советских специалистов. В его окружении работали настоящие профессионалы.

Вопросы военной политики с Наджибом решал в основном главный военный советник. Периодически с ним встречались представители Оперативной группы Министерства обороны СССР и командования 40-й армии.

С партийными советниками я практически не встречался, за исключением последнего — Виктора Петровича Поляничко. Но и по тому объему вопросов, в решении которых Поляничко принимал непосредственное участие, можно сделать вывод, что на плечах командированных в Афганистан партийных работников лежал немалый груз. Разработка основных направлений государственной политики, отношения с пуштунскими племенами, прикрытие афгано-пакистанской границы, бесперебойное снабжение провинций продовольствием и товарами первой необходимости, призыв на службу и комплектование вооруженных сил Афганистана, политика национального примирения — ни один вопрос не решался и не мог быть решен без участия советских.

Координировал деятельность всех ведомств, которые имели своих представителей в Афганистане, советский посол. Как руководитель дипломатического представительства он был главным проводником политики СССР в Афганистане. Остальные ведомства выполняли свои частные задачи.

Я встречался с Наджибом только для решения конкретных военных проблем. Поскольку его настойчивые просьбы о проведении боевых действий, как правило, находили отклик и в МИДе, и в КГБ, и на Старой площади, то мне приходилось согласовывать лишь техническую сторону предстоящих операций. В частности, мы определяли количество афганских войск, которые будут принимать участие в боевых действиях, их задачи и уточняли район проведения той или иной операции.

Встречи проходили в здании ЦК НДПА, расположенном в самом центре Кабула. Резиденцию постоянно охранял батальон советских десантников. Достаточно жесткий режим обеспечения безопасности был установлен офицерами КГБ и в самом здании. Прибывавшие к Наджибу люди предварительно тщательно проверялись, у них изымалось оружие. Несмотря на обаяние Наджиба, разговаривать с ним было непросто. Он немного косил. Это создавало определенный дискомфорт. Я никогда не был уверен в том, что Наджиб вникает в предмет разговора, а не смотрит в сторону и не думает о чем-то другом. Однако как только он улавливал это напряжение, то очень умело снимал его двумя-тремя фразами.

Любопытная деталь. Наджиб всегда начинал беседу с того, на чем она завершилась в прошлый раз. Может быть, у него была специальная картотека или ему об этом напоминали помощники. Так или иначе, но разговор получал свое логическое продолжение.

Встречаясь с руководителями Афганистана и наблюдая за их работой со стороны, меня не покидало чувство, что это все люди временные. Сегодня один, завтра — другой. По всему было видно, что ненадолго это все. Мы хотели навязать Афганистану свой образ мыслей, свой образ действий, свой образ жизни. По горизонтали и по вертикали. Начиная с главы государства и заканчивая последним дехканином в самой дальней провинции страны. У меня и моих помощников то и дело возникали мысли — зачем вообще мы поставляем в Афганистан такое огромное количество техники, вооружений, материальных средств? Зачем это все, для чего? Ведь отчетливо было видно, что афганский народ не воспринимает это все, «новая жизнь» простым афганцам была не нужна. Руководство Афганистана было нам, конечно, благодарно за интернациональную помощь. Но у этой благодарности была своя подоплека: они прекрасно понимали, что находятся у власти только благодаря нам, благодаря нашей помощи. Поэтому они буквально смотрели нам в рот, четко выполняя то, что мы им советовали и предлагали.

Руководство Афганистана отдавало себе отчет в том, что главные лица в стране те, кто имеет силу. Они четко проводили границу между огромным количеством наших представителей в Кабуле по очень простому принципу: у кого сила, тот и важнее. На первом месте, безусловно, находился командующий 40-й армией, хотя по рангу он не был самым старшим среди наших военных в Афганистане. Однако командующий обладал огромной реальной военной силой. На второй ступеньке находились представители КГБ, потому что у них также были свои возможности повлиять на обстановку.

Находясь в Кабуле в качестве представителя начальника Генерального штаба и подключившись к решению вопросов на самом высоком уровне, я окончательно убедился, что все решения относительно Афганистана принимались в Москве. И не в стенах Министерства обороны СССР или Генерального штаба, а на высшем государственном и партийном уровне. Прежде всего — в Комиссии Политбюро по Афганистану. В ее основной состав входили председатель КГБ, министры обороны и иностранных дел, а также заведующий Международным отделом ЦК КПСС Б. Н. Пономарев. Все просьбы руководства Афганистана, в том числе и личные, отправлялись в Москву. Нередко этим очень ловко пользовались и некоторые советники, пытаясь решить ту или иную возникшую у них проблему.

Прежде всего это касалось поставок вооружений, техники, грузов гражданского назначения. Сотни тысяч тонн сахара, муки, зерна… Все это, образно говоря, в Афганистан шло валом. Естественно, афганские лидеры жили тогда как у Христа за пазухой. Имея поддержку такого мощного соседа, выполнявшего все их прихоти, они в полном смысле этого слова упивались властью. Афганцы отлично понимали, что могут высказать любое желание и не услышат отказа. Не проходило и месяца, чтобы от них не поступала просьба, скажем спланировать и провести боевые действия против какого-нибудь очередного выдуманного ими врага. Командование Ограниченного контингента советских войск в Афганистане этому сопротивлялось. Я не могу сказать что-то конкретное о специалистах по экономике и дипломатии, но мы, военные, сопротивлялись решительно. Уже тогда, имея пятилетний опыт ведения боевых действий в Афганистане, командование 40-й армии четко представляло себе, что все касающееся подготовки и проведения войсковой операции ляжет на плечи советских солдат и офицеров. Никакие самостоятельные боевые действия афганская армия не вела. А если и вела, то можно было не сомневаться, что толку от них будет мало и в конечном итоге все равно придется бросать на помощь силы 40-й армии. Командование 40-й армии делало все возможное для того, чтобы не идти на поводу у афганского правительства и не ввязываться в те операции, которые нами запланированы не были.

Боевые действия в 1985 году, и это окончательно закрепилось до самого вывода войск из Афганистана, планировались, как правило, на месяц. План операций согласовывался со всеми нашими основными представительствами. Планирование исходило от штаба 40-й армии и аппарата главного военного советника. Именно здесь решалось: где, кому и как проводить боевые действия. За подписью командующего войсками ТуркВО этот план отправляли в Москву для утверждения. Там он рассматривался на Политбюро, прежде всего в Комиссии по Афганистану. Через неделю-полторы мы в Кабуле получали шифротелеграмму за подписью начальника Генерального штаба или министра обороны СССР, в которой говорилось, что наш план боевых действий на такой-то месяц утверждается в полном объеме, и указывалось, на что следует обратить внимание.

Я отдавал себе отчет в том, что на мне как на представителе начальника Генштаба лежит большая ответственность. Никому не подчиняясь, я мог сделать некоторые ошибки, например анализируя деятельность командования и штаба 40-й армии, некоторых командиров дивизий. Начальник Генштаба, принимая мои устные и письменные доклады, мог влиять на развитие ситуации.

Надеюсь, что мои знания Афганистана, специфики правительственных войск, а также моя оценка тех или иных событий помогали начальнику Генерального штаба маршалу С. Ф. Ахромееву владеть достаточно объективной информацией о том, что происходило в стране. Думаю, что я оказал определенную помощь и командованию 40-й армии. Командующий не всегда имел возможность выйти на высшее военное руководство СССР с просьбой так или иначе решить возникающие вопросы. В крайнем случае это мог сделать генерал для особых поручений. Сейчас я с чистой совестью могу сказать: для 40-й армии делал все, что от меня зависело.

Месяцы второй афганской командировки в 1985–1986 годах остались в моей памяти сложным и тяжелым периодом. Я по-новому сумел посмотреть на события, происходившие в Афганистане, и начал понимать, что присутствие наших войск, равно как и других представительств СССР, не нужно этой стране. Невозможно такую страну, как Афганистан, с совершенно другим укладом жизни, с другой религией, низким уровнем развития, страну, которая живет в XIV веке по своему календарю, сделать похожей на Советский Союз. Это настоящий абсурд.

Несмотря на то, что в середине восьмидесятых годов боевые действия в Афганистане достигли наибольшего размаха и велись чрезвычайно интенсивно, ситуация по-прежнему оставалась тупиковой. Налицо был углублявшийся с каждым днем кризис власти. Правительство Афганистана не только не закрепляло результаты деятельности 40-й армии, но и не стремилось этого сделать. Одновременно мы все чаще сталкивались с просьбами о проведении все новых и новых боевых действий.

Именно в это время многие стали задумываться о том, что мы напрасно таскаем раскаленные каштаны из огня. Вытащенные с огромным трудом, они никому по большому счету не были нужны.