Чтение онлайн

Толстяк, выпучив глаза и разинув рот, что-то кричал, размахивал руками, но все было тщетно - машину ему уже не вернуть.

Из глаз бедолаги полились обильные слезы. Он размазал их по лицу и, вспомнив о сорванце, которого преследовал, развернулся, чтобы дальше погнаться за ним, но куда там: пацаненок свое дело сделал - увел толстяка по тротуару подальше от машины. А сейчас игра была закончена, он свернул, перемахнул через загородку и понесся по взгорку вверх.

Толстяк тоже перелез через загородку, но сил у него хватило лишь на несколько метров. Он развернулся и поплелся к ревущему потоку машин. Его шатало, ноги подгибались, костюм почти уже весь промок от пота, полные щеки горестно обвисли, сделали лицо молодого толстяка совершенно дряхлым, старческим, губы приплясывали.

– М-мэ-э-э!
– немо промычал толстяк. Он был потрясен.

С трудом перевалив через оградку, щекастый монументом встал посреди тротуара, беспомощно поглядел в одну сторону, потом в другую, лицо его расстроенно дрогнуло, поползло вниз, он опустился прямо на тротуар, обхватил руками колени и горько заплакал.

Первой к толстяку подскочила какая-то сердобольная тетушка, склонилась над ним, заговорила участливым голосом. Она не видела, как у толстяка угнали машину. Толстяк продолжал трясти щеками, по лицу его ручьями текли слезы.

– Я ее... я ее...
– он давился словами, дергал плечами, помогая себе, но никак не мог выговорить фразу до конца, - я ее...

– Что ее?
– озабоченно спрашивала тетушка.
– Или кто это "ее"? Может, вам помочь?

– Не надо-о, - слезно протянул толстяк, удрученно покрутил головой. Слезы струились по щекам, скатывались на подбородок, с подбородка на костюм. Костюм был совершенно мокрый.
– Я её не застраховал.

Наконец-то ему удалось одолеть трудное слово и выговорить всю фразу. Непослушный рот у щекастого продолжал плясать.

– М-мэ-э-э!
– снова завыл он, но это было Женьке Каукалову уже неинтересно.

Вечером Каукалов купил бутылку столичной водки с нарядной, очень красочной этикеткой, колбасы, вкусно разложенной на пластиковой дощечке под плотной прозрачной пленкой, полкилограмма формованной бельгийской ветчины, банку испанских маслин и две длинные французские булки.

Придя домой, разложил это богатство на столе.

– Ма, я хочу отметить свой приход из армии!
– прокричал он на кухню.

Мать, полная, с обрюзгшими формами - так часто бывает с перестающими следить за собою женщинами, - беззвучно выплыла из кухни:

– Да ты вроде бы уже наотмечался!
– озабоченно произнесла она, поднесла руку к плоскому, с мелкими чертами, лицу.
– Вчера отмечал, позавчера отмечал. И послепозавчера... Народу вон сколько у тебя перебывало!

Каукалов поморщился, хотел бросить матери пару резких фраз, чтобы не вмешивалась не в свои дела, но сдержался и вместо этого произнес, стараясь говорить как можно мягче:

– Сегодня последний раз, ма. Ко мне Илюха Аронов должен прийти. Мы с ним так ведь пока и не повидались. Он в отъезде был.

– А-а, Илюшенька!
– Лицо матери расплылось в улыбке, к школьному приятелю сына, живущему в соседнем подъезде, она относилась более чем хорошо, выделяла из всех Женькиных дружков - тот был парнем усидчивым, в школе учился хорошо, и Новелла Петровна очень хотела, чтобы сын Женька был таким же положительным, как и Илья Аронов.
– Давненько его не видела, хотя живем, кажись, совсем рядом. Как он там?

– Ничего. Живет, хлеб жует, чихает, когда по Москве ходит грипп. Как и все, словом. Сегодня я с ним по телефону разговаривал.

– Понятно, - произнесла мать удовлетворенно.
– Илюшку я завсегда рада видеть.

Вообще-то фамилия у Аронова была не Аронов, а Аронович, он был "полтинником" - наполовину русским, наполовину евреем, и отец его давным-давно, когда шла кампания против "врачей-вредителей", из Моисея Ароновича превратился в Михаила Аронова, а позже, когда все успокоилось, возвращаться на круги своя, к старому имени-отчеству, не пожелал, справедливо посчитав, что страна наша - непредсказуемая, сегодня здесь активно борются с "душителями" в белых халатах, завтра такую же яростную кампанию поведут против жилищно-коммунальных контор, каковые были причастны к пропаже горячей воды в водопроводах, послезавтра доберутся до деятелей котлетного фронта, что имеет к Моисею Наумовичу Ароновичу, работающему заместителем заведующего одной большой столовой, самое прямое отношение.

Что было хорошо - в доме Илюшки Аронова никогда не страдали от недостатка продуктов, Моисей Наумович, он же Михаил Николаевич, по этой части был неутомимым тружеником.

– Посидишь с нами, ма?
– спросил Каукалов.

Новелла Петровна изобразила плечом жеманное движение, будто девчонка, когда её вызывают с танцев для важного разговора.

– Немного, минут десять посижу, - сказала она и снова кокетливо повела плечом, - а если больше - вам со мною будет скучно!
– Широкое лицо матери с выцветшими, неопределенного цвета глазами, сделалось расстроенным, словно Новелла Петровна вспомнила собственную молодость, которую никогда уже не вернуть, и, вяло махнув рукой, она ушла на кухню.

– Ну а выпить-то выпьешь?!
– прокричал Каукалов вдогонку.

– Самую малость. Стопочку, не больше.
– Новелла Петровна вновь высунулась из кухни и внимательно посмотрела на сына, отмечая в который уж раз, что тот в армии похудел, омужичился, руки у него стали грубыми, в уголках рта залегли жесткие складки. Раньше их не было.
– Для веселья, добавила она с вполне понятным грустным смешком.

Илюшка Аронов пришел в семь часов вечера, черноглазый, белозубый, с обкладной смоляной бородкой, радостно раскинул руки в стороны, словно собирался обнять всю квартиру, и проревел громко:

– Же-ека-а!
– Откинулся назад, оглядывая давнего школьного дружка с головы до ног, остался доволен: - Однако! Возмудел и похужал.

Каукалов засмеялся: не слышал ранее, чтобы так лихо переиначивали слова: "похудел" и "возмужал". Все-таки есть у Илюшки юмористический дар.

На кухне зашевелилась Новелла Петровна:

– Илюшенька!

Но ревущий от восторга Аронов не услышал её. В правой руке он держал большую пузатую бутылку из матового стекла.

– Я принес свой напиток - очень вкусная водка.
– Аронов показал бутылку приятелю.
– "Кеглевич" называется. С моей исторической полуродины. А пьется... м-м-м!
– Он поднес сложенные в щепоть пальцы к губам, чмокнул их.
– Цимус, а не водка!

– Цимес, наверное.
– Каукалов засмеялся снова, ему приятно было видеть своего старого дружка, в горле от полноты чувств даже что-то запершило.

– Цимус!
– упрямо повторил Аронов, вторично поднес щепоть к губам и вновь звучно чмокнул её.
– Пить можно без всякой закуски, такая это мягкая и приятная водка. Видать, изобрел кто-то из наших.
– Илья засмеялся счастливо, раскрепощенно.
– "Кеглевич" бывает самый разный - абрикосовый, яблочный, даже дынный, но я больше всего люблю этого "Кеглевича", - он поднял бутылку ещё выше, - напиток настоен на лимонных корочках... Вкус божественный!
– Тут Илья краем глаза засек, что из кухни вышла Новелла Петровна, повернулся к ней и церемонно поклонился: - Наше вашим, Новеллочка Петровна!