Чтение онлайн

— О чем ты думаешь? — глаза ее испытывающе скользнули по нему.

— Да глупости всякие лезут в голову. Думаю, к примеру, что рожать тебе пора. Вот и нашла бы смысл. С детьми от мужей не бегают.

В следующую секунду он прикусил язык. Страшнее ярости мужчин бывает только ярость женщин, и эту самую ярость он разглядел в глазах гостьи. Вернее, это была секундная вспышка, но Ольга сумела справиться с собой. Нервно похрустев кулачками, заметила:

— Родить — это не плюнуть. Больно, Ленечка, рожать. Много хуже запора. Знаешь, что такое запор?

— Но другие-то рожают, не трусят. Я считал, если все в порядке, витамины там и прочее…

— Вот именно! И все прочее, чего в нашей милой семейке явно недостает. Вернее, всегда недоставало.

Леонид обвел комнату рассеянным взором. Зачем все это? Зачем вообще все, если квартал сотрясается от матерного азарта играющих в домино пенсионеров, если дети беспризорны уже при живых родителях, а жена, уходя от мужа, преспокойно забредает к его другу?

Он шагнул к Ольге.

— А как же Саня?

— Вот это уж не твое дело!

— Мое, Оленька…

Взметнувшуюся руку он перехватил в воздухе. Слава богу, успел. Стиснул изо всех сил побелевшую кисть. На лице гостьи отразилась странная смесь изумления, боли и негодования. Ольга сумела выжать из себя улыбку. Робости Леонид не дождался. Они простояли так секунд десять, потом она смиренно попросила:

— Отпусти. Вижу, что сильный.

Он разжал пальцы.

…Спать укладывались «валетом» на диване. Раскладушек с матрасами у Леонида не водилось. Убедить Ольгу вернуться он так и не смог. Не смог указать и на дверь. Она бы его попросту не поняла. Да и ему подобный жест показался бы наигранно театральным. Указующий перст — символ бессилия. Не умея помочь и приютить, прибегают именно к нему. Леонид не прогнал Ольгу, хотя еще дважды они чуть было не схватились. В последний момент сумели сдержаться. Если Леонид преимущественно молчал, то Ольга продолжала действовать. Куча безделушек, повыныривавших из ее баулов, в какой-нибудь час с небольшим оккупировали всю квартиру. В ванной Леонид разглядел зубную щетку с затейливо изогнутой ручкой, у зеркала шеренгой выстроились смахивающие на гильзы цилиндрики губной помады, баночки с кремами, бутылочки с лаком. В большой комнате, за стеклом серванта, победно поблескивали граненые стаканчики образца дореволюционной России, из которых Ольга любила попивать винцо. Платья на спинках стульев, широкополые шляпы в прихожей, туфельки, шлепанцы… Возможно, он спасовал именно перед обилием этих новых вещей. Все они заявились в компании с хозяйкой, и это походило на ватагу подвыпивших приятелей, утихомирить и выпроводить которых было далеко не просто.

Уснули, конечно, не сразу. Ольга не пыталась к нему приставать, однако душевное состояние соседки несложно было угадать. «Валетная» география не спасала. Пуританизм выбранной позиции на деле оказался насквозь условным. В очередной раз со вздохом перевернувшись, Ольга словно бы невзначай прижалась бедром, мягкой и крупной грудью коснулась ноги. Медлить было опасно, и Леонид интуитивно избрал единственно-беспроигрышный путь. Фамильярно похлопав предложенное бедро, оценивающе пробормотал:

— Действительно неплохо!…

Цинизм отпугивает, и Ольга тотчас отодвинулась. Каждая женщина понимает пошлость по-своему, по-своему и не любит. Молчание становилось двусмысленным, и, сдавшись первой, Ольга повела рассказ о подруге. Несколько рассеянно поначалу, но постепенно все более увлекаясь. Подругу Леонид знал. Тридцатилетняя Зинаида, которую по-прежнему все и всюду звали Зиночкой. Мягкоголосое существо, вечнодоверчивая девочка, совершенно не способная за себя постоять. Любой второклассник мог безнаказанно отобрать у нее сумочку, в транспорте ее пихали локтями даже самые забитые старушонки. Но главная трагедия Зиночки заключалась в нечаянном сердечном увлечении. По словам Ольги она полюбила убогого деспота. Более того, деспота женатого, откровенно стыдящегося связей на стороне, помыкающего Зиночкой с брезгливостью столичного аристократа, выуживающего у нее деньги для семьи, устраивающего сцены ревности, без промедления распускающего руки.

— Не Зиночкины бы слезы, давно бы придавила эту мразь! — распаленная собственной историей, Ольга шумно дышала под одеялом.

— Нашла кого любить! Поглядел бы ты на него! Обычный мозгляк с животиком! Всегда при галстуке, в пиджаке, а из кармашка этаким треугольничком — носовой платок!

— А ты, конечно, хотела бы его видеть с прорехами на штанах, небритым и запущенным?

— Не люблю вранья! — отрубила Ольга. — Мухомор на мухоморе кругом! Полировка снаружи, а гниль внутри. Уж лучше бы ходили с заплатами и прорехами. По крайней мере хоть какое-то соответствие. А этот еще и псих порядочный. Обвиняет Зиночку во всех смертных грехах, скандалит, на улице запрещает с собой здороваться.

— Стесняется, что ли?

— Стесняется!… — Ольга фыркнула. — Ножками он сучит — вот что! Говорит, за детей опасается, чтобы, значит, не узнали про блудливого папашку. И жену якобы свою уважает, родителей ее. Подонок!…

Леонид мыслями перескочил от Зиночки к Ольге. Было совершенно непонятно, зачем она ему все это рассказывала. Непредсказуемая женская логика! Хотела, должно быть, повздыхать на тему сложности семейных отношений, да не сообразила вовремя, что сама-то ближе не к страдалице Зиночке, а к прохвосту ухажеру. Вероятно, и Ольга о чем-то подобном подумала, потому что внезапно замолчала. Оставленный муж, ночь, проводимая в чужой квартире, в постели с чужим человеком, — ей было над чем поломать голову. Разговор заглох. Ольга отвернулась к стене, он — к окну.

Сны в эту ночь Логинову снились мерзкие. Люди прыгали с высоты вниз. Это было какое-то повальное сумасшествие, массовый спорт, овладевший душами всего населения. Знакомые и незнакомые ему люди, сигали в пустоту, и лишь в последний миг что-то наконец доходило до их сознания. Эти самые перекошенные ужасом лица Леонид и вынес из сна.

Утром Ольга бесшумно убрела на работу. Вещи ее остались на своих местах — теперь уже и впрямь на СВОИХ. Только зубная щетка переместилась из футляра в пластмассовую кружечку, разделив одиночество товарки, ранее служившей Леониду и никого кроме него не знавшей.

Глядя во двор, Леонид пальцами мял виски, силясь прогнать сон, надеясь по-новому осмыслить произошедшее вчерашним вечером. Хрипун, кричавший под окнами, взял тайм-аут, присев на скамеечку, уныло принялся разглядывать узловатые руки. У него тоже были свои проблемы, возможно, связанные с той самой Катей, которую он столь долго и безответно звал. Леонид отошел от окна, бесцельно забродил по комнатам. Ситуация с Ольгой и Саней застала его врасплох. Вернее сказать, к ссорам Пантелеевых он давно привык, но чтобы вот так — жена друга и внезапно у него под одеялом — этого он, конечно, не ожидал.

А главное — что делается в подобных случаях? Что полагается делать?…

Леонид сердито кривил губы, ругая попеременно то Ольгу, то Саньку. Саньку — за дряблость характера, Ольгу — за своенравную распущенность. И одновременно было жаль обоих. Санька действительно любил и потому был по-настоящему несчастен, Ольга, вероятно, не любила, но, уступив, обрекла на несчастье и себя. Должны ли что-нибудь любимые любящим? Видимо, да. Но кто определит меру этого долга?

— Катя!… Кать!…

Леонид метнулся к окну. Спектакль возобновился. Собравшись с силами, сутулый старикан вновь взывал к своей невидимой пассии. Кто знает, может, накануне он ударил ее особенно неловко. И за это теперь просил прощение. Его «Катя» не было зовом, — слитые воедино, вопли походили на некую серенаду — особую российскую серенаду, умоляющую о снисходительности, обращенную к сердцу, а не к слуху…

И почему-то вспомнилась Зина-Зиночка, бедная несчастная девчушка, которая в отличие от Ольги готова была терпеть все личные невзгоды. И десять лет, и сто… Леонид нахмурился. Не стоило Ольге рассказывать о ней. Ох, не стоило! Но ведь рассказала! Зачем?…

Леонид похолодел. Заноза, которой не было еще вчера, тревожно шевельнулась под сердцем. Ольга что-то о нем знала. Может быть, уже давно.

Собрать информацию о «деспоте», допекающем Зиночку, не составило труда. Кое-какой опыт у Леонида по этой части уже имелся. На все про все он затратил не более получаса. Адрес, род занятий, семейные подробности. У деспота и впрямь оказались жена и сын, но жил с ними он почему-то раздельно. Впрочем, на вопрос «почему» Леонид тоже попытался ответить. С деспотами трудно сосуществовать, осьминожьи объятия — штука неласковая. Угодившим в западню представляется выбор: либо попробовать вырваться, либо задыхаться в течение всей жизни. «Деспоту» очевидно досталась женушка с характером. Оттого, может, и возникла на его горизонте наивная Зиночка. Щупальца вскинулись навстречу, Зиночка оказалась в плену…