Чтение онлайн

Такого они не ожидали. Шкирят привстал, кровь бросилась ему в лицо, даже оголенная грудь заметно побагровела. Нутро этого человека вскипало мгновенно. Казалось, он вот-вот лопнет. На этом и строился расчет. Провоцировать — значит опережать события, значит, некоторым образом их диктовать.

— Ну что примолк? Давай поведай браткам, как с кумом на пару водку пьешь. Майор мне кое-что порассказал…

Шкирят с рычанием ринулся в атаку. Валентин ждал этого и с прекрасной позиции ударил атакующего ногой. Мгновением позже обрушил на череп Шкирята табурет. Рядом словно из-под земли вынырнул малый в тельняшке. Кулак его мазнул дерзкого гостя по виску, и лишь от второго удара Валентину удалось увернуться. Дальше последовала банальная двойка. Малый с воплем зажал разбитый нос. Впрочем, идти следовало до конца. Держа в поле зрения приближающуюся ораву, Валентин даванул пяткой по чужим ребрам. Обладателя тельняшки смело. Он уже барахтался у дальней стены.

— По кочкам разнесу! Твари!… — Валентин колотнул серией ближайшего соперника, послал длинный «перекрест» в долговязого соседа. Верзила прикрылся блоком, вполне профессионально ответил разворотом ноги. Спасла всегдашняя реакция, Валентин успел отскочить. Кое-какие очки он отыграл, но желаемого преимущества по-прежнему не получил. Трое против одного — тоже не сахар. Да и не развернуться как следует на такой площади. Хотя, возможно, в этом таился и плюс. Он продолжал присматриваться к противнику. Двое размахивали руками чересчур часто и с той же скоростью изрыгали ругательства. Эти были на виду, — их Валентин не слишком опасался. Верзила же, бритоголовый и широкобедрый, оказался противником из серьезных. Он не спешил нападать, прицеливаясь прищуренными глазами, что-то явно изобретал. Длинные его ноги гвоздили не слишком точно, но с пугающей жесткостью. Не каждый удар можно блокировать, а от таких кувалд сорок пятого или сорок шестого размера долго не поотмахиваешься. Валентин мог бы попробовать взять верзилу на прием, но мешали те двое. Увы, силы и внимание приходилось делить на троих. В противном случае немедленно следовал пропуск. Любой из таких пропущенных ударов мог оказаться роковым. Прыгая из стороны в сторону, Валентин мотал противников, сбивая их с линии огня, заставляя заступать друг другу дорогу, спотыкаться о собственные ноги. Кинься они все разом, и Валентина ничто бы не спасло. Однако участь Шкирята и малого в тельняшке поубавила атакующим прыти. Воочию познакомившись с возможностями Валентина, они предпочли изнуряющее маневрирование, зная, что дальше камеры жертве никуда не деться, и что три грудных клетки в сумме выносливее одной. Увы, это было правдой. Спарринги на две и на три стороны бесконечно не длятся. Мотая противников, Валентин выматывал прежде всего самого себя. Сердце намолачивало на пределе, он крутился юлой, парируя и контратакуя. Хуже всего было то, что они постепенно распределили роли. Верзила атаковал, двое его приятелей страховали, помогая в нужный момент отступать, исподволь готовясь к решающему штурму. Верзилу Валентин и выбрал в конце концов главной целью. Тем более, что нащупал и первую обнадеживающую слабину. Рыженький шустрик, мячиком подпрыгивающий на левом фланге, умел немного, «Челнок» у него выходил неуклюжий, — отскакивая с ударом и без, он спотыкался на ровном месте. И это несмотря на широченную грудь, на мощные руки. Временем на длительный анализ Валентин не располагал. Скользящим шагом он ринулся на верзилу, заставив его отступить. Ежик рыжего замаячил в опасной близости, и, присев, Валентин провел подсечку — именно такую, какую хотел. Рыжий увалень с грохотом опрокинулся на спину, а Валентин бросился к «цели номер один». Он пропустил хлесткий удар в голову, но умудрился подхватить ногу верзилы. Две-три лишних секунды, и он вышел бы победителем в этой схватке, но этих секунд ему не дали. Он уже заваливал верзилу на пол, вывертывая изо всех сил противящуюся ступню, когда последний из пятерых совершенно безнаказанно забежал сзади и ладонями треснул его по ушам. Слепящая бомба взорвалась в голове, чужой кулак дважды гвозданул в челюсть. Сознания Валентин не потерял только чудом. Нырнув в сторону, он выпустил ногу верзилы, и двое, воспрянув духом, вновь стали его теснить. Валентина шатало из стороны в сторону, бомбы, мины и всевозможные снаряды рвались в голове, сливаясь в единый немыслимый фейерверк. Он все еще не падал. И все еще умудрялся попадать кулаками во что-то живое — уже не сильно, мало на что надеясь.

— Живучий, а?

Голос принадлежал верзиле. Остановив приятеля, он примеривался с какой стороны сподручнее добить упорного противника. Скрючившись, Валентин ушел в глухую защиту. За тем, что происходило, он почти не следил. Сознание уплывало, как детская лодочка, спущенная на воду. Оно было еще тут рядом, но ветер задувал в крохотный парус, обещая могучий порыв, и лодочка улетала все дальше и дальше к невидимому горизонту.

Кажется, он уже стоял на коленях, когда за спиной отворилась дверь.

— На место, Гурьин! И ты, Левша, на место!… Хватай его, сержант.

Валентина подцепили под мышки, поволокли вон из камеры. Хлопнула дверь, загремели замки. Уже в коридоре его попытались поставить на ноги, но колени подгибались, земля притягивала с неодолимой силой. Разлепив глаза, Валентин разглядел, что стены коридора выкрашены в багровые тона. Таким же был бетонный пол, сапоги конвоиров, небо за окнами.

— Не переборщили мы? А, сержант?

— Ничего. Еще четверть часа в запасе. Окуни его в душ, дай нашатыря — и на ринг…

На ринг… Это Валентин расслышал и понял. И только теперь осмыслил нехитрую комбинацию майора. С ним не собирались расправляться руками блатных, по большому счету информация о стадионе их давно не интересовала. Просто-напросто тряпочку выжимали до последней капельки. С помощью Шкирята Валентина только довели до нужной кондиции, а теперь его выставят на ринг против какого-нибудь офицера-смершевца — и, разумеется, по категории «А».

Валентин хрюкнул, пытаясь рассмеяться, но звуки, исторгнутые горлом, скорее напоминали плач. У избитых всегда так. Сразу и не поймешь — рыдают или хохочут. Очень уж одно похоже на другое. Валентин сглотнул, принуждая себя к молчанию, кое-как сделал первый самостоятельный шаг. Сержант придержал его за локоть.

— А ты молоток! — пробурчал он с уважением.

От бесконечных баррэ указательный палец совсем онемел. Игра не ладилась. Должно быть, из-за чертовых мыслей о чертовой машине… Леня Логинов отложил гитару, круговыми движениями энергично растер уши. На кой дьявол человеку слух, если нет голоса? Впрочем, наоборот — было бы хуже. Гораздо хуже.

Под потолком дважды моргнул свет. И еще раз. Будто кто-то неведомый оповещал таким образом о неких секретах, наскоро переведенных в нехитрый пунктир морзянки. Машинально Леонид стал отмечать: два длинных, короткий, снова короткий, пауза. Еще пара коротких и уж такой длинный, словно кисть радиста залипла на треклятом ключе.

Леонид раздраженно поглядел на тронутую сальной мутнинкой лампу. Возникло дикое желание протянуть к ней руку, стиснуть до боли в пальцах, раздавить грушевидную капсулу. Он скрипнул зубами. Все верно — схватить и раздавить, чтобы прервать трепет блеклого сияния — вечно желтого, искусственно недозрелого. А еще лучше — ощутить в ладони шишковатый редковолосый череп того неуклюжего радиста и раздавить вместо лампочки. Хруп, и все…

Покосившись на гитару, он вяло поаплодировал самому себе. Встав с дивана, прошелся взад-вперед по комнате. Чепуха! Конечно, все чепуха! Моргающий свет, секреты, радист… Морзянкой здесь и не пахло. Где-то поблизости опять трудилась сварка, и бенгальским фейерверком догорали ворованные электроды. Может быть, ставили решетки на окнах, а может, крепили стальные двери. Сейчас все вокруг укреплялись и баррикадировались. Тотальная феррумизация в ожидании надвигающейся эпохи ржавчины. Из простеньких косостенных квартирок люди переселялись в бронированные сейфы. Дома превращались в подобия банков, а их обитатели — в банкиров, весь капитал которых состоял из собственных вибрирующих душонок.

В который раз Леонид приблизился к окну, рукой отвел штору и нервно прикусил губу. Все та же машина красовалась перед подъездом. Бежевая «Судзуки» с едва просматриваемым сквозь лепнину грязи номером. Лакированная, всхрапывающая выхлопами лошадка, готовая в любую секунду взрыть наледь шипованной резиной.

Логинов смотрел на иномарку и щурился. Машина и впрямь попыхивала ядовитым дымком, но это ровным счетом ничего не значило. Никуда она не собиралась ехать. Ребятки, притаившиеся в чреве японского драндулета, попросту грелись. Рослые увальни, истомившиеся от вынужденной неподвижности. Зима — не лето, и каждые пятнадцать-двадцать минут приходилось заводить двигатель, включая внутренний обогрев. Искусственное тепло быстро заполняло салон, двигатель вновь затихал, жиденькая струйка выхлопов исчезала.

Леонид отшатнулся от окна. Господи! Да ведь он сходит с ума! Мало ли машин торчит ежедневно под окнами! Ну, ждут кого-нибудь! Почему обязательно его?!

Перейдя в соседнюю комнату, Леонид попытался рассмотреть номер машины. Если что, хоть весточку будущим ищейкам оставит. Какому-нибудь новоявленному Путилину. Или нет их нынче? Ни Путилиных, ни Холмсов?…

Щелкнув авторучкой, он оторвал от газеты клочок, быстро записал. Букву и первые две цифры. Дальше было не разобрать. Глинистые разводы, снег… Леонид подался вперед. Это еще что такое? Сквозь заднее стекло машины просматривалось мутное пятно. Что-то светлое, но что? Чья-то рука? Или лицо? Если лицо, значит, его сейчас тоже разглядывают. Великолепно! Леонид перевел взор на боковое зеркальце автомобиля, и, конечно же, ему показалось, что зеркало развернуто излишне круто.

Вот так, господин Леонидус! Незачем мучиться и приникать к стеклу лбом. Все куда проще! Сиди себя в мягком креслице и наблюдай. Чуть скосив глаза, водитель «Судзуки» имел возможность созерцать все три окна его квартиры на третьем этаже. При этом можно было месить зубами мятный каучук и посасывать баночное пиво.

Желтое пятно в кабине явственно шевельнулось. Леонид вздрогнул. Ага! Все-таки он оказался прав, — чья-то рука. До сих пор она покоилась на спинке сиденья, а теперь протирала запотевшее стекло. И это уже во второй раз. Скоренько же они там надышали. Значит, их трое или четверо. Сидят, скукожившись в тесном пространстве, и травят байки. Про бабки и про баб. Про баб и про бабки. О чем еще толковать современным молодым людям с ежиком на головах?… Леонид выдал барабанную дробь по подоконнику. Зачем все-таки они протирают заднее стекло? Хотят выехать со стоянки задним ходом? Вряд ли. Скорее всего наблюдение велось и за подъездом. Посредством все той же зеркальной оптики. В наружном зеркальце — его окна, во внутреннем — дверь подъезда.

— Идет охота на волков, идет охота!… — яростно прошипел Леонид и нахмурился. Строка вырвалась сама собой, и первоисточник вибрирующих слов отыскался не сразу. Чей-то далекий магнитофон раненным зверем хрипел и стонал за стенами, возбужденный мозг слышал знакомые интонации, шлифовал и усиливал, гвоздями вколачивал в сознание. Неужели и эта песня окажется вечной?…

Он не заметил, как очутился в ванной. Бессмысленно пустил горячую воду. По желтоватой, испещренной трещинками эмали суетливо побежал нечаянный паучок. Жаркий поток спешил за ним следом. Пауки в ванной — обычное дело. По утрам Леонид гонял их щеткой, и они стремглав взбегали на потолок, где чувствовали себя в полной безопасности. Леонид не убивал их. Разумеется, мало приятного наблюдать сухопутных собратьев осьминогов, разгуливающих под самым носом, но и давить их казалось отчего-то запретным. Также запретно — удавить кошку или желторотого воробья. Пауки не походили ни на мух, ни на тараканов. Они не воровали хлебных крошек, не суетились пугливо при появлении людей. Напротив, загадочные эти создания порой откровенно поражали Леонида своей доверчивостью. Как бы то ни было, человек не числился в списках их врагов, — они вели иную войну, с иными обитателями планеты. Возможно, и войной это не следовало называть. Паучьи племена трудились — плели и ткали, тем самым зарабатывая на жизнь, на пропитание. В определенном смысле они являлись творцами и, как всякие творцы, были по-своему беззащитны. Оттого, наблюдая, как сморщенным комочком тельце паука несется к водостоку, Леонид ощутил вспышку бессильного гнева. Пенная волна гадливости к самому себе, к тем — за окнами, на мгновение тоже представившимися ему пауками, калеными брызгами окропила разум.