Чтение онлайн

— Псы!… — он бросился в прихожую, торопливо принялся одеваться. Впопыхах прошелся по карманам. Пара газовых баллонов, заточенная отвертка, тяжелый шипастый кастет. Распахнув дверцу гардероба, Леонид снял с вешалки жилет с нашитыми пластинами оргпластика, натянул на плечи. Тут же и передумал. Какого черта!… Сорвав с себя жилет, Леонид швырнул его на пол, чуть ли не бегом устремился к окну.

Они по-прежнему не уехали, и выхлопная труба вновь дымила. Мало того, словно издеваясь над ним, мигали задние огни — то левый, то правый… Леонид резким движением распахнул шторы. Что ж, пусть полюбуются! Еще и форточку им приоткроет. Будут играть в детскую игру «кто кого переглядит». Они в салоне, а он в теплой уютной квартире, у них пиво в банках, а у него порошковое молоко. Полный до краев стакан. И он будет попивать эту пакость у них на глазах до тех пор, пока они не решатся на какое-нибудь действие…

Ухнула дверь подъезда. Пузатый мужичок в кожаной куртке и просторных спортивных шароварах, балансируя на покрытом наледью тротуаре, двинулся к автостоянке. Из окошка «Судзуки» вытянулась рука в перчатке, нетерпеливо помахала. Все тем же балансирующим шагом мужчина приблизился к машине, что-то сказал водителю и неуклюже втиснулся на заднее сиденье.

Что там последовало дальше, Леонид уже не знал и не хотел знать. Ругая себя за мнительность, он устало опустился на диван. Можно было смеяться над собственными страхами, можно было плакать, но ни на первое, ни на второе сил уже не было. Напряжение этого часа пропитало кровь отвратительным ядом. Потихоньку действие яда начинало сказываться. Где-то у основания затылка ноюще пробуждалась боль, в мышцах появлялся знакомый зуд.

Слепо нашарив на столике книжку, Леонид раскрыл ее на закладке. Минуту или две скользил взглядом по строчкам, не поняв ни единой фразы, затворил словно створки умершей пустой раковины, с брезгливым недоумением отбросил в сторону.

Накипь снимают черпаком или ложкой. Нервную накипь снимает время. Впрочем, не только оно одно.

Сунув руки в карманы полушубка, Леонид Логинов раздумчиво вышагивал по темнеющим улицам. А может, и не темнело еще. Просто в таком уж городе он обитал — городе, крашеном двумя цветами: черным и серым. Все иное именовалось грязью и житейскими отбросами, место которым на свалке. Однако на свалке места свободного тоже не хватало, и решение напрашивалось наипростейшее: двухцветный городок мало-помалу сам превращался в свалку. Дома еще можно было называть домами, но улицы покрывал плотный слой хлама: обломки мебели, проволока, тряпье, куски бетона и кирпичей. С визгом детишки лупили камнями в жестянки из-под пива, пластиковые дутые бутыли использовались вместо мячей. Самые отчаянные из детворы вошкались в мазутных лужах, строя запруды, пуская самодельные плоты и кораблики. Кое-кто из них цеплял на концы деревянных пик использованные презервативы, в изобилии валяющиеся под стенами общежитий, и с хохотом размахивал ими наподобие знамен. Запреты умерли, и, как ни странно, мораль вместе с ними. Нынешние акселераты знали и видели то, о чем лет двадцать назад их молодые отцы и дяди не могли даже помыслить. «Россия-дунюшка еще крепко удивит мир!» — грозно волховал соседушка Леонида, дед Костяй. И страна действительно тужилась, словно старалась претворить в жизнь стариковские посулы. Тужилась и удивляла. Мутантами и болезнями, бездарными политиками, изощренностью преступлений. Это травмировало особо нервных, вынуждало смазывать салазки, отчаливать за кордон. «Крысы, — вещал все тот же дед Костяй. — Бегут и нехай бегут. Что с ними, что без них — все одно выживем. Выживем, если, конечно, не загнемся прежде времени». Дед Костяй ненавидел фашистов, разуверился в Ленине и насмехался над демократами. Однако светлый путь среди мрачных пучин все же угадывал, азартно уверяя соседей, что еще один Сталин стране никак не помешает. Леонид со стариком в спор не вступал, отчего значился в стане Костяевских сторонников. По этой же самой причине словоохотливые бабки, ругая иной раз деда, поминали недобрым словом и молодого соседа.

Леонид поежился. Холодновато для долгих прогулок. Поправив на голове пушистого енота, глазами проследил за приближающимся троллейбусом. Время шло, а шапка не срабатывала.

Остановившись под табличкой с нумерацией городского транспорта, твердо решил: в троллейбус он ввалится крепко «поддатым», может быть, даже споет что-нибудь пассажирам. К примеру, тот заунывный мотивчик, что подбирал сегодня на гитаре. Хотя петь, честно говоря, не хотелось. Хотелось домой, на скрипучий диванчик. Мороз остудил голову, укротил разгулявшиеся нервишки. Он бы давно повернул в сторону дома, но было обидно за потраченное время, за роскошного енота, которого Леонид в общем-то не носил, храня именно для таких случаев…

Тяжело покачиваясь, подкатила махина троллейбуса. Шагнув на подножку, Леонид громко чертыхнулся, едва не упав, двумя руками обхватил поручень, кое-как втянул придуривающееся тело в салон. Роль пьяного он освоил уже давненько.

Рыбка все-таки клюнула. Он убедился в этом, выскользнув из транспорта на пятой или шестой остановке. Малец, продышавший в узорчатом окне крохотный глазок, удивленно проследил, как выскочивший из троллейбуса дядя спешно семенит прочь от дороги. За дядей крупно шагали двое.

Логинов не оглядывался. Он прекрасно слышал их, может быть, даже чувствовал. Игра в «пьяного» прекратилась. Зверь бежал на ловца, а ловец успел растерять весь свой охотничий пыл. И совершенно напрасно. В каком-то смысле пыл — почти то же самое, что вдохновение. Теперь же все обещало пойти наперекосяк. Очень уж юрко он слетел со ступенек, тем самым выдав свой страх. Двое, что пыхтели следом, конечно, подмечали подобные нюансы. Так собака безошибочно чувствует, когда ее боятся, и начинает лаять. Он подстегнул их в самый неподходящий момент, когда всерьез замыслил оборвать затянувшуюся роль живца.

— Эй, мужик, погоди-ка! Поговорить надо…

Колени дрогнули, Леонид чуть было не споткнулся. С чудовищной скоростью страх прорастал в нем, опутывая внутренности холодными корнями. «Это болезнь! Это хуже болезни!…» — Леонид шумно дышал. Он знал, что это преодолимо, но всякий раз трусливо тянул до последнего. Хуже всего, что он корил в такие минуты только себя. Он сам на ЭТО напрашивался. И снова — уже, бог знает, в который раз — в голове огненной росписью высветился вопрос: почему все так? Почему они могут, а он нет? Почему этот мерзкий, этот гнуснейший страх столь избирателен?

Справа потянулись ветхонькие бараки, слева открылся пустырь. Далее бежать не имело смысла. И ежу ясно, что догнать его попытаются именно здесь. Чаша весов заколыхалась в равновесии, — продолжать бегство, ожидая неизвестности, становилось страшнее предстоящих действий. Встав, как вкопанный, он резко обернулся.

— Чего надо! — голос его дрожал. Может быть, и не дрожал, но что-то трепещущее в нем несомненно сквозило. И эту особенность они тоже отметили. Леонид знал, что дальше отступать нельзя, и все же невольно попятился. Слишком уж решительно шагали парни.

— Поговорить, мужик! Всего пару слов…

Тот, что шел чуть впереди, пробормотал это себе под нос, словно ронял дежурную фразу. Видно, впрямь не терпелось. Некоторые перед тем, как бить, любят потрепаться с жертвой, большинство пускает в ход кулаки с первого мгновения. Слова в таком случае не требуются, действия красноречивее всяких фраз, а жертва начинает проявлять удивительную догадливость. Вечный секрет всех палачей. Не произнеся ни звука, мучитель добивается того, чего не в состоянии добиться самый искусный виртуоз слова. Страх и есть та самая магия, что создает вождей. Убивающий дегенерат-молчун самым парадоксальным образом способен превратиться в гения. За его немотой — боль сокрушаемых, а великая боль ищет великих причин. Воображение, ум помогают ей, — так возникает культ, так воздвигается пьедестал неадекватности творца и содеянного.

Леонид ждал удара, но подвела первоначальная скованность. В бой, даже самый пустяковый, тоже необходимо втянуться. Он лишь слегка откачнулся, позволив кулаку скользнуть по скуле, и тут же ответил. Уже не голым кулаком, а кастетом. Металл угодил по зубам, под рукой ощутимо хрустнуло. Испуганно вскрикнув, парень обхватил лицо. И тут Леонид разглядел нож. В руке второго. Удивительным было то, что нападающий носил очки. Злобное выражение лица совершенно не вязалось с диоптрическими лигзами. Но размышлять над странным несоответствием было некогда. С ножом в вытянутой руке очкастый летел сбоку. Без особой группировки Леонид ткнул его стопой в живот. Остановить — остановил, но с ног не сбил.

— Ну! Давай же, иди сюда! — угрожающе покачивая кастетом, Логинов шагнул вперед. В нем происходило что-то смутное и страшное — бурное коловращение и переворот, которого он столь долго ждал. Жгучий страх вытеснялся столь же жгучей ненавистью. Это тоже была борьба. Страх свирепо сопротивлялся, не желая сдавать фронта, цепляясь за каждую пядь его духа и плоти. Позиции переходили из рук в руки. В зависимости от происходящего побеждала та или иная сторона.

— Шхука! Гад! Жубы ражбил!… плюющийся в снег парень, кажется, вновь был готов к схватке.