Чтение онлайн

Для безопасности и собственного спокойствия Люси боязливо придерживается за деревья, которые плотной стеной растут вдоль ступеней, хватаясь пальцами за ветви, когда, пугая её ещё сильнее, глухо уходят из-под ног целые куски камня. Половина пути почти пройдена, и за листвой, мягко блестя на солнце, видится прозрачная вода, так манящая своей прохладой и свежестью, — Люси уже чувствовала этот холод колкими иглами отдающийся на дёснах и в горле. Хартфилия в очередной раз с опаской хватается за близ подвернувшуюся ветку, чтобы та не ударила её по щекам, но в это же мгновение цепенеет, не в силах отдёрнуть руку, ступить шаг вниз. По телу проходит предательская дрожь, пронзая всё сознание болезненными воспоминаниями, и по её руке живо вьётся что-то странное, живое, мерзкое, доводящее её до немого ужаса. В голове что-то щёлкает, неприятным звоном отдаваясь в ушах, и Хартфилия мгновенно оборачивается, с брезгливостью и остервенением стряхивая с себя пестрящую на солнце яркой чешуёй змею, что успела крепко обвиться вокруг запястья. Но та даже так успевает зловеще зашипеть и ощутимо больно вонзить острые клыки в кожу, — Люси не успевает ничего понять. Всей своей душой она ощущает лишь бескрайний страх, крепко окутавшийся больно сжавшееся в груди, трепещущее сердце. Она не боится змей, никогда не боялась, но множество книг, прочитанных ею после укуса того паука, зародили необъятный страх, который каждый день лишь рос, пакостным деревом оплетая всё своими почерневшими, сгнившими, склизкими корнями. Люси не боится змей, их устрашающего шипения и глаз, — она боится вновь стать беспомощной, вновь поддаться боли и в бреду вспоминать то, что не хотелось никак вытаскивать из бездонных глубин. Она не хочет опять чувствовать жар, когда перед глазами давно знакомая комната становится совершенно чужой, — она не может узнать даже саму себя в зеркале, видя смутный, бледный силуэт с потускневшими, затуманенными глазами. Знакомая боль пронзает всё тело, и то место, где едва заметно кровоточат две точки, начинает гадко ныть, — к горлу подкатывает тошнота, становясь поперёк, не давая возможности сказать и слова. Люси вспоминает тот момент, тот прошлый укус во всех красках, будто наяву чувствуя, как остро на всё это реагирует её тело, тут же теряя все силы, забываясь, теряясь в пространстве, становясь неконтролируемым и необъяснимо лёгким.

— Нацу, это Люси? — с сокрытой тревогой в по-детски писклявом голосе, тихо и боязливо, спрашивает Хэппи, растерянно приложив лапку ко рту. Он, словно зачарованный, не в силах отвести глаза, смотрит на девушку, что, как неживая, подобно сломанной безразличным человеком куклой, скатывается вниз, попутно часто ударяясь об острые края. Его маленькое сердечко болезненно сжимается, учащает свои удары, но сделать что-то, просто пошевелиться он не в силах, — по телу проходит крупная дрожь. И в один момент, когда глаза начинают неприятно щипать слёзы, он преодолевает себя и, не дождавшись ответа, бросается вперёд, вверх, вытянув обе лапки, будто собираясь подхватить её, предотвратить этот очередной душераздирающий глухой удар. Но не успевает, крылья несвойственно, из-за его растерянности, загибаются назад, ломая пушистые перья, отвлекают, заставляя сжимать до скрежета зубы и рваться изо всех сил вперёд, к ней, для неё, ради неё. Люси ещё раза три переворачивается, и за волосами, растрепавшихся при падении, Хэппи не видел, в сознании ли та была, понимала ли, что происходит, чувствовала ли что-либо. Она переворачивается ещё несколько раз, утопая в высокой траве и, наконец, останавливается, — Хэппи с ужасом, сквозь слёзы на глазах, видит идущие заметной дорожкой тёмно-багровые капли, которые грязными пятнами расползаются по ступеням.

— Люси, Люси, Люси! — пронзительно-звонко звучит этот голос, неприятным шумом отдаваясь в ушах у Нацу, и он поднимается, скрепя зубами, делает неуверенные шаги, каждый из которых острой раскалённой иглой впивается всё глубже. Но он не обращает внимания на боль, считает её мелочью, видя, как испуганно Хэппи бросается вниз, полностью исчезая в высокой траве, пытается ускорить шаг, но не может, бессильно падая на колено. Силы покидают тело вдвойне быстрее, и просто подняться, преодолеть это короткое расстояние между ними, уже становится непреодолимой из-за острой боли проблемой. Хэппи крепко цепляется маленькими коготками в руку Люси, почти неощутимо, насколько позволяла его сила, тряхнув её, не замечая тонкие светло-розовые полосы, что остаются на коже плавными линиями. Он смотрит на это лицо сквозь слёзы, не прекращает повторять её имя, всё ещё надеясь услышать в ответ такое привычное, почти обидное прозвище, данное ею при их первой встрече. Смотрит и не узнаёт: вместо привычного светлого румянца на щеках расплылись болезненно-бледные пятна, а губы стали бескровными, потеряли свой привычный светло-розовый оттенок, и помада, которую когда-то ей подарили они, сейчас смотрится тошнотворно-мерзко. Хэппи не в силах найти что-то прежнее в этой Люси и той, что всего несколько минут назад улыбалась ему, и, глотая тугой ком, ставший поперёк горла, продолжает дёргать её руку, вонзая когти в кожу. Он просит открыть глаза, посмотреть на него так же заботливо, с той же дружеской любовью и волнением или же недовольством, минутной злостью, которая в тоже мгновение исчезает, ведь она просто не умеет злиться. Внутри, необъяснимо ломая рёбра, что-то безумно важное и необходимое разбивается на части от осознания, что больше он никогда не сможет услышать этот звонкий, ставший совершено родным голос. Не сможет залететь к ней в дом через настежь открытое окно, не сможет уютно устроиться на мягкой подушке, не сможет попробовать обещанный ею торт на ближайший праздник.

— Хэппи, что там? — обеспокоенно доносится совсем рядом голос Нацу и он, наткнувшись взволнованным взглядом на побелевшее лицо напарницы останавливается, растерявшись, не зная, как реагировать, что делать и говорить. Мир перед ним будто останавливается, замирает, растягивая этот жгучий в груди момент на долгие мучительные минуты. Хэппи теряет самообладание, ведёт себя капризно, глотает слёзы, сцепив крепко зубы, — голос его хрипит, как во время тяжёлой болезни, и он продолжает трясти похолодевшую руку, где, тихо сливаясь с шумом листы, звенит маленькими фигурками браслет. Около запястья, становясь тёмно-синими, заметными на бледной коже пятнами, выделяется недавний укус. — Люси? — в неверии повторяет Нацу, делая неуверенный шаг вперёд и тут же то ли от слабости, то ли от боли, впившейся острыми клыками в сердце, падает. — Хэй, Люси, всё хорошо? — растерянно-глупо спрашивает он, собираясь приподнять её голову, убрать налетевшие на лицо волосы, но, останавливая его, заставляя сердце пропустить такой важный удар, по лбу и скулам тонкими линиями мягко спускается густая алая кровь. Она очерчивает форму молодого лица, разбавляя эту мертвецкую бледность, исказившую его так гадко и непривычно. Он больше не может ничего сказать, не может успокоить дрожащие руки, что так и замерли в сантиметрах от её щёк, — он не в состоянии теперь понимать всё правильно. В ушах неприятно, пронзительно звенит, разом заглушая все те звуки, которыми так искренне наслаждался он, которым радовался и улыбался. Перед ним только её смутный, неясный силуэт на этих каменных ступенях, та застывшая, впившаяся в воспоминания улыбка, последняя и тёплая, согревающая изнутри. Он хочет протянуть обе руки, схватить её, запомненную именно такой, прижать к своей груди и, не отпускать, слыша привычное «Непутёвый» и звонкий заразительный смех, видя эту взволнованно-радостную улыбку. Но образ рассеивается, стоит ему только дёрнуться, улетучивается белой дымкой, а перед ним, как доказательство жестокой реальности, всплывает это бледное лицо, эти тонкие губы и кровь.

— Она не дышит, — прерывисто выдыхает иксид, тут же глубоко вдыхая свежий воздух, но легче от этого не становится, — всё вокруг пахнет тошнотворно-сладко, заставляя его отворачиваться, прикрывать лапкой нос. Чтобы только не видеть, чтобы только не слышать, чтобы только не чувствовать, чтобы только убедить самого себя, что всё происходящее, — нереально.

Она не слышит ничего, потерявшись в темноте, которая мягко обволакивает её и снаружи, и тихо, незаметно пробирается в самые дальние уголки души, заполняя всё собой. Сердце единственным гулким ударом сжимается, принимая мрак в себя, пропуская его по тонким, вьющимся вокруг венам и сосудам. И только в сумке, напоминая о себе неясным, прерывистым светом горит тот самый камень, лишившись чёрных пятен, которые сейчас быстро и хаотично всплывают на остановившемся сердце…

Комментарий к Часть 1. Пролог: Тьма, забравшаяся в самое сердце... Переписано 15.10.2016.

7 страниц.

====== На грани, часть 1: Сожаление... ======

Хартфилия неподвижно лежала у подножья, ведущего на самый верх водопада, несвойственно выгнув руки, ноги, шею; только по её лбу и вискам тягуче, медленно лилась кровь, окрашивая выбившиеся светлые пряди в тёмно-бардовый, тошнотворный цвет. Нацу обессиленно рухнул на колени, невольно обеими руками пытаясь зажать нос, чтобы только не чувствовать, не вспоминать этот запах, таящий в себе столько боли и неприятных воспоминаний. Он отворачивается, пытаясь вдохнуть свежий утренний воздух, но этот приторно-сладкий запах, особенно чувствующийся сейчас, колит лёгкие изнутри, вновь и вновь заставляя оборачиваться, останавливаясь перепуганным взглядом на посиневших бескровных губах. И перед ним, как и сейчас, на расстоянии вытянутой руки появляется один образ за другим. Чёрное, взрытое сильными взрывами земля, и на ней уложенные, как безвольные игрушки, люди. Все лица одинаковы, пусты, кто-то едва заметно приоткрывает глаза, впиваясь, не желая отпускать этот родной образ насыщенно-синего вечернего неба, но приходится. Нацу, в непонимании отталкивая всё это от себя, хватается обеими руками за похолодевшую тонкую ладошку, где на запястье, как и у него, завязан чёрный шнурок, знаменующий их общую мечту, теперь будто разбитую надвое.

Хэппи тихо хныкает, подобно маленькому беззащитному ребёнку и, дрожа всем своим существом, тянется к сумке Люси, где, в отдельном кармашке под замком, всегда был белый платок. Сквозь слёзы, застлавшие глаза, он неясно видел склоненную на бок голову и глубокие раны с грубо сдёртой кожей, и к тому месту, которое пугало его в разы сильнее, он без раздумий приложил платок через тонкую ткань, ощущая обжигающе-горячую кровь, мгновенно впитавшуюся неровными пятнами. Ему становится дурно, в голове начинает шуметь, отрезая его от реального мира широкой непроницаемой стеной, от которой так глухо отражаются все его крики, замкнувшие его здесь, в собственном сознании. Сердце бьётся необычайно быстро. Хэппи слышит его взволнованный, частый стук, даже не держа лапки на груди, когда оно так мечется, как раненая птица в клетке. И единственным желанием, которое, не уходя пробивалось в глубины сознания, было то, чтобы Хартфилия просто открыла глаза... на мгновение, на мимолётную секунду, чтобы встретиться с тёплым карим цветом, где ещё отдалённо сверкает едва горящим огнём забота. Хэппи тихо всхлипывает, цепляясь коготками за платок; не может сказать и слова, все звуки становятся поперёк горла, и вырываются лишь глухие беспомощные хрипы.

— Люси, — едва слышно выходит произнести её имя, и Хэппи замирает, — на лице Люси быстро и безобразно всплывают бледно-синие, серые пятна. Хэппи, сам не зная почему, не отходит, хотя боится, не выносит запах и цвет крови; нежно, бережно поправляет выбившиеся пряди, ставшие тошнотворно красными, проводит подушечкой лапки по щеке, тут же отдёргивая её, как обожжённый, — неприятно холодная, непривычно ледяная.

Драгнил бесшумно сидит рядом, словно парализованный мелкими, но колкими ударами острых игл, вонзающихся в кожу. Не может обернуться, чтобы ещё раз взглянуть в мгновенно лишившееся всех красок лицо, побелевшее и потерявшее свой натуральный румянец на щеках, потерявшее улыбку с аккуратными ямочками. Бессильно качает головой и, приподнявшись с колен, придвигается ближе. Руки предательски дрожат, едва ощутимо касаясь холодной кожи на слегка заострённых скулах. По обыкновению прижимается своим лбом к её лбу, но кроме щемящего к груди холода не чувствует ничего, всматриваясь в умиротворённое лицо девушки, будто просто спящей. Ему хотелось верить в этой, но тёплое, спокойное дыхание больше не щекотало его кожу, всё сильнее заставляя бороться с желанием грубо вцепиться ей пальцами в плечи, встряхнуть со всей силы, и, когда она, наконец, откроет глаза, сказать просто и заботливо, чтобы никогда не смела так пугать, заставлять испытывать страх.

— Прости, Люси, — тихо шепчет он, опуская глаза, чувствуя, как горит лоб, перепачканный чужой кровью, её кровью, и стискивает зубы, осознавая свою беспомощность, бессилие в такой ситуации. Он чувствует себя не просто виноватым, он чувствует себя главной причиной, по которой она сейчас лежит так, не чувствуя биения собственного сердца, находясь уже просто не здесь. Нацу всегда ощущал за собой большую ответственность, со временем поняв, почему Эрза была каждый раз так строга. Из-за этого все возвращались целыми и невредимыми. Нацу же отвечал за свою команду: за этого непоседливого кота с озорными чёрными глазами, за эту девушку, беззащитную, нуждающуюся в поддержке и крепком мужском плече рядом с собой. На каждом задании, независимо от обстоятельств и противников, он был той нерушимой стеной, щитом, который принимал всё на себя и шёл вперёд, потому что знал, что позади они. Те, кто, не задумываясь, отдадут все силы и прикроют спину. Так было всегда. И Нацу был не в силах объяснить другим, откуда каждый раз берутся его силы. Просто ли вера вела его вперёд, к той победе, той горе, где на вершине так чарующе и свободно развивался алый флаг, маня к себе.

Нацу прижимает к своей груди её холодную ладонь, крепко стискивая тонкие пальцы, трепетно целует, мысленно прося прощения за то, что просто не уберёг. Для него она всегда была обычной хрупкой девушкой, не смотря на то, что имела столько редких ключей и сильных духов, не смотря на свою смелость и храбрость — просто девушка. И пускай пытается быть сильной духом и телом, всё равно защищал собой, пускай кричит, дерётся, терпит, не роняя ни звука сквозь плотно сжатые зубы, когда больно. В первую очередь она была даже не волшебницей, не леди из славной семьи Хартфилиев, а просто девушкой, которую нужно защищать, а он не смог, не успел, не среагировал.

Драгнил находился словно в трансе, не полностью понимая происходящее, не принимая тот факт, что её больше нет здесь. В груди всё болезненно сжимается, потому что теперь нет той просто Люси, нет того уюта в знакомом издалека доме, нет того света и притяжения, которые каждую свободную минуту тянули туда, сильно и необъяснимо. Она ведь больше не улыбнётся, не сможет, не поздравит его с очередной победой, взятой собственной кровью и потом, не подаст руку, когда он упадёт и будет ждать помощи, чьего-то блеска в знакомых глаз, заботы. Она больше не будет прятать полностью исписанные её ровным, аккуратным почерком письма, не будет вновь рассказывать нормы и правила приличия, поведения в гостях. Больше Нацу не сможет отличить тот нежный запах чего-то необычного, вышедший из окон её кухни. Теперь в том доме будет пусто, и от этого в разы больнее.