Чтение онлайн

Сменил позицию, а после так и начал бегать: от своего места туда, где раньше обстреливался Сурков и обратно. Только и шептал в запале, как Чапаев, переплывая реку Урал: «Врёшь! Не возьмёшь!» Не хотелось, правда, думать о том, что герой Гражданской войны так и сгинул в ледяных водах, раненый.

Вскоре американцы дрогнули. Прозвучала команда «Let’s move away!» («Отходим!»), и они принялись пятиться назад. Мы прекратили огонь. Патронов осталось совсем немного. Ещё одну атаку отбили, а дальше?

Минут через двадцать в окоп ввалился Добролюбов. Я бросился к нему:

— Серёга, живой?! Не ранен? А Микита где?

Опер отдышался и отрицательно помотал головой.

— Я нормально. Сташкевич всё. Нас гранатами забросали. Пулемёт разбило, пришлось бросить. Как они отошли, я сразу сюда.

— А рация? С нашими связались?

— Да. Сказали: через четыре часа будут.

— Сколько?! — изумился я и снова позволил себе длинную матерную тираду. — Мы же столько не продержимся.

Командир хмуро посмотрел на меня. Я огляделся. Около него рации не оказалось. Угадав, что ищу, опер вздохнул:

— Рацию тоже. Вместе с Микитой.

Я устало опустился рядом с Добролюбовым. Подошёл Остап Черненко. Лицо грязное, закопчённое. Снял флягу с пояса, открутил крышку и жадно отпил воды. Обросший чёрной щетиной кадык двинулся вверх-вниз несколько раз.

— Патронов ещё много, я ствол поменял, — доложил он.

Командир кивнул.

Мы остались вчетвером. Если Бадма жив, конечно.

Стоило о нём подумать, как охотник, сообразно своей привычке, появился из ниоткуда. Мы заметили у него свежую повязку на бедре левой ноги. Жигжитов был бледен. Видно, что потерял много крови. Крепко его зацепило, но как он привык не сдаваться в тайге, испытывая трудности, так и теперь — терпел, виду не подавал, что больно. Тяжело опустился рядом, поморщившись.

— Что делать будем? — спросил Добролюбов, ни к кому конкретно не обращаясь. В такой ситуации важно коллективное мнение, персональные решения принимать поздно.

Все молчали. Мне, учитывая весь военный опыт, было понятно: следующая американская атака на место крушения В-29 Enola Gay окажется успешной. Четверо против… сколько их там осталось? Порядка тридцати? Около взвода примерно, значит. У нас нет шансов. Тут к Вольфу Григорьевичу Мессингу не ходи, и так всё понятно. Группа четыре трупа. Но я вдруг ощутил, как изнутри растёт сопротивление.

Погодите-ка, силы небесные или кто придумал, чтобы я здесь оказался. Какого, собственно, лешего я должен сдаваться на милость американским победителям? Уж не меня ли всю жизнь тошнит, что «самая великая» нация (которая на самом деле ни хрена не нация, а сборище эмигрантов, устроивших геноцид местному населению) третье столетие кошмарит всю планету? Не я ли с самого детстве слышал про агрессивную американскую военщину, а когда мне стукнуло почти полтинник, стал слушать это снова из всех щелей, от ТВ до интернета?!

— Вот что, товарищи, — сказал я решительно. — Оставайтесь здесь. Я пойду на охоту. Уничтожу этих тварей, сколько смогу. Вы держитесь до прихода наших. Постараюсь увести хотя бы большую часть пиндосов за собой.

— Кого? — удивился Остап.

— Ну, мы так называем американцев.

— Мы?

— Ну да, в батальоне. Есть у нас там один серб, вот он и придумал, — сочинил я на ходу.

— Пиндосы. Смешно, — оскалился Черненко.

«Эх, дружище, видел бы ты, что твои соплеменники станут думать о них в первой четверти ХХI века», — подумал я и погасил в себе эти мысли.

— Я запрещаю, — неожиданно сказал Добролюбов.

Я уставился на него изумлённо.

— Нам надо держаться вместе, — пояснил опер.

— Товарищ командир, можно вас на минуту? — попросил я.

Добролюбов нехотя поднялся, мы прошли в самолёт.

— Серёжа, а не забыл ли ты, друг, с кем разговариваешь? — твёрдым тоном напомнил ему.

— Не забыл, товарищ полковник, — ответил лейтенант. — Но думаю, вы совершаете большую ошибку. Вместе у нас больше шансов дождаться своих.

— Товарищ лейтенант, — я «включил» старшего по званию. — Полагаю, что вашего боевого опыта явно недостаточно, чтобы давать мне советы.

Добролюбов насупился обиженно.

— Серёга, — я дружески положил ему ладонь на плечо. — Поверь, так будет лучше. Пройдусь по их тылам, как корпус Доватора. Слышал о таком?

Опер кивнул.

— Короче. Держитесь тут. Когда станет совсем невмоготу, отступайте прямо к бомбе. Они побоятся туда стрелять.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что рванёт так, что в Америке стёкла задрожат, — соврал я. Опер поверил.

Мы вышли наружу. Бойцы посмотрели на нас вопросительно.

— Товарищ Оленин уходит в боевой поиск, — коротко пояснил Добролюбов. — Мы занимаем оборону.

Бойцы даже кивать не стали — приучены к дисциплине, да и начальству их одобрения не требуется. Я вернулся в фюзеляж самолёта, поменял повязки на своих ранах. Заодно обратил внимание, что заживают они слишком быстро. На удивление. С чего бы такая ускоренная регенерация? Мутировал, когда перемещался во времени и пространстве? Вместо кровавых ран теперь были только припухшие шрамы. Но повязки я всё равно оставил. Лишними не будут.

Прислушался к своему организму. Вот же! Должен был устать, как собака. Но чувствую себя отлично. Сил много, как в тридцать лет, ещё бы пожрать как следует, так можно и с Зиночкой в экстазе слиться… разика три, а то и побольше. Мотнул головой, отгоняя похотливые мысли. «Не о том ты думаешь, старшина Оленин!» — погрозил сам себе. Потом снарядил патронами магазины для ППС, проверил, на месте ли танто, а после вдруг решил взять с собой катану. Вот она, привязанная к вещмешку, моя неизменная спутница.

Я взял её в руки…

— Ваше благородие! — рядом прозвучал молодой голос, запыхавшийся.

Я повернул голову и тут же инстинктивно присел, услышав свист приближающегося снаряда. «Если слышишь, как летит, — не твой», — вспомнилась поговорка. Но та мина, которая меня угробила в лесопосадке, не дав дожить четверти XXI века, — я же запомнил, как она шуршала в воздухе, пока летела. Выходит, народная мудрость не такая уж и мудрая.