Чтение онлайн

Когда я закончил, Селивановский смотрел на меня как-то странно. В глазах его читалась сложная смесь недоверия и искреннего восхищения. После пары минут молчания он, наконец, произнёс очень тихо:

— Ты, старшина, не представляешь себе, что вы с лейтенантом сделали для нашей Родины.

«Очень даже хорошо представляю», — подумал я, но предусмотрительно промолчал. Незачем генерал-лейтенанту знать о моих познаниях в сфере атомного вооружения. Иначе точно сочтёт за психа.

— В общем, так. Ты со своим командиром летите со мной в Москву. Бомба… то есть объект. Поедет за нами на поезде.

— Простите, товарищ генерал-лейтенант… — мягко прервал я.

— Что?

— Может, в Москву-то не надо? Пилот Тиббетс мне говорил, что внутри этой бомбы огромная разрушительная сила. Может половину столицы в пыль разнести за несколько минут. А там ведь товарищ Сталин…

Селивановский задумался.

— Да, ты прав, — ответил вскоре. — Ладно, решим.

Он первым выбрался из «Мерседеса». Я следом.

— Полковник! — позвал Николай Николаевич Грушевого. — Старшину Оленина, лейтенанта Добролюбова и троих американцев я забираю с собой. Обеспечить сопровождение до аэродрома. Объект остаётся здесь. Отвезти в надёжное укрытие. Обеспечить круглосуточную охрану. Вас сменят войска СМЕРШ. Выполняйте!

— Есть!

Андрей Максимович как-то посмотрел на меня… с жалостью, что ли. Ну да, я же теперь с потрохами в сфере внимания самого первого заместителя Абакумова. Значит, мне вроде как и не светит в этой жизни больше ничего. Пропал старшина. Сожрут с потрохами. Наверное, так решил. Что ж, это мы ещё посмотрим.

Несколько часов спустя меня, лейтенанта Добролюбова и троих американцев из отряда полковника Маршалла доставили на аэродром неподалёку от города Мишань. Тот самый, где я совершил свой первый, и даст Бог не последний полёт на «этажерке», пока мы с лётчиком По-2 с весёлой фамилией Кузнечиков совершали облёт участка реки в поисках моста, рядом с которым лежат на дне ценности.

Но теперь обнаруженные нами вещи были надёжно спрятаны в погребе у владельца типографии, и о них никто, кроме меня и опера Серёги, не знал в целом свете. Даже сам хозяин того дома и участка. Ну, если он не глуп настолько, чтобы соваться, куда не следует.

Если в первый раз аэродром показался мне полузаброшенным, тихим, словно забытым временем и войной, то теперь воздух над ним буквально гудел от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. То и дело садились и взлетали самолёты: истребители, стремительные и злые, словно осы; пикировщики, тяжеловесные и неумолимые; тяжёлые бомбардировщики, напоминающие огромных железных птиц. Гул моторов, рёв винтов, крики механиков, — всё сливалось в единый, непрерывный низкий звук, который давил на уши.

Нас высадили у ангара, приказали оставаться здесь, пока генерал-лейтенант с охраной и адъютантом поехали искать местное начальство. Нас окружили бойцы, прибывшие вместе с Селивановским, — суровые, надо признаться, парни. Высокие, кровь с молоком, крепкие, — настоящие русские богатыри. К моему удовольствию, на нас они смотрели строго, но без ненависти. В самом деле, с чего бы? Мы же с Добролюбовым, по крайней мере, свои. Ну, а пиндосы, если им кто по зубам прикладом заедет, — заслужили.

Время текло медленно. Я подошёл к стене старого ангара, прислонился и стал смотреть на эту авиационную карусель. Каждый самолёт, садящийся на полосу, был словно вестник с передовой, каждый взлетающий — посланник смерти, летящий туда, где рвутся снаряды и свистят пули и осколки. Я мог лишь представить себе ту огромную нагрузку, которую несёт на себе этот аэродром подскока: сюда прилетают, чтобы заправиться, может, починиться по мелочи, пополнить боезапас и лететь дальше, добивать Квантунскую армию.

Здесь, на этом клочке земли, всё было подчинено одной цели — обеспечить бесперебойную работу. Механики, с лицами, заляпанными маслом и потом, бегали от одного самолёта к другому, подтягивали гайки, проверяли двигатели, заправляли баки, цепляли бомбы. Лётчики, усталые, с тёмными кругами под глазами, наспех перекусив в столовой, спешили к своим машинам, чтобы снова подняться в небо. Мне это напомнило нечто вроде конвейера.

Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена война. Здесь, на аэродроме, всё казалось таким упорядоченным, почти механическим, но за этим порядком — точно знаю! — страшная, неумолимая реальность. Каждый самолёт, уходящий в небо, уносит с собой не только бомбы и снаряды, но и чьи-то жизни, надежды и мечты.

Снаружи посмотришь: ну и бардак! Ну и хаос! Но если приглядишься, здесь царила какая-то особая, напряжённая гармония. Люди делают своё дело без высоких слов и пафоса. Просто знают: должны быть здесь, чтобы война поскорее закончилась. Для некоторых, — а таких людей осталось очень мало, — она длится с 1939 года, с советско-финской ещё. Для других, особенно лётчиков, будет короткая, меньше десяти лет, передышка, а потом начнётся неподалёку новая война, Корейская.

Вот же парадокс: во время Великой Отечественной много наших пилотов летали на американских самолётах, громя фашистов. С ноября 1950 года советские асы, пересев на отечественные машины, начнут старательно прореживать ряды ВВС США, гори оно синим пламенем. Но до этого ещё пять лет, а пока…

— Товарищ старшина! Это вы! Живой! — я слышу знакомый голос и знаю признаю его хозяина: младший лейтенант Кузнечиков! — он направляется ко мне.

— Кузнечик! — радостно кричу ему. — И ты живой! Ай, молодец!

Дорогу офицеру преграждают двое автоматчиков Селивановского.

— Не положено, — говорит один из них, и младший лейтенант растерянно смотрит на них, потом на меня.

— Товарищ старшина, вы чего, арестованный?

— Ну что ты, — улыбаюсь ему и говорю бойцам: — Пропустите, это мой боевой товарищ.

— Не положено, — не оборачиваясь, говорит один из них.

Меня эта ситуация начинает заводить.

Подхожу, и солдат разворачивается ко мне лицом. Второй по-прежнему обращён к Кузнечикову, на лице которого растерянность.

— Пропусти, боец, — повторяю я. — Мы просто поздороваемся, несколько дней не виделись. На войне сам знаешь, как бывает. Может, больше и не свидимся никогда уже.

— Не положено, — талдычит он, как заведённый.

Остальные, те что стоят неподалёку, образуя вокруг нас охранную цепь, начинают смотреть в нашу сторону.

— Я тебе приказываю, как старший по званию, — говорю солдату, скрипнув зубами.

— Товарищ старшина, так, может, я в другой раз лучше? — робко спрашивает Кузнечиков. Побаивается он грозных богатырей с автоматами в форме СМЕРШ.

— Ты погоди, младлей, я спросить у тебя чего-то хотел, — говорю ему и смотрю в глаза здоровяку напротив. — Уйди с дороги, хуже будет.

Он смотрит на меня сверху вниз, — ростом под метр девяносто громила, — чуть усмехается.

— Эй, рядовой! — от ангара кричит Добролюбов. — Я тебе приказываю отойти!

— Не положено, — в который раз талдычит солдат.

— Тебе старший лейтенант говорит! — начинает закипать Серёга. Он пытается подняться, но устало опускается, — сказывается кровопотеря от раны. Я же, напротив, полон сил, — мои ранения, на удивление, все затянулись и даже следов на коже почти не осталось. Поразительно!

— Нельзя, — впервые боец произносит другое слово.

— Ладно, сам напросился, — коротко говорю и коротким ударом в шею, в особую точку, вырубаю его. Солдат с открытыми глазами, но уже без сознания, медленно оседает. Никто не заметил, что я сделал, потому подвязываю его и укладываю на землю. Кричу тому, который ко мне спиной: