Чтение онлайн

— А книготорговецъ, сэръ? — возразилъ Оливеръ. — Я знаю дорогу туда. Подемъ къ нему, сэръ! Пожалуйста, подемъ!

— Нтъ, бдный мальчикъ, на сегодня и такъ довольно разочарованій, — отвтилъ докторъ. — Совершенно довольно на насъ обоихъ. Если мы задемъ къ книготорговцу, мы узнаемъ непремнно, что онъ или умеръ, или сжегъ свою лавку, или скрылся, неизвстно куда. Нтъ; демъ прямо домой!

И, согласно вол доктора, они покатили домой.

Это горькое разочарованіе доставило Оливеру немало огорченія и печали, даже среди его счастья. Онъ столько разъ въ теченіи своей болзни мечталъ о томъ, что скажутъ ему мистеръ Броунлоу и мистриссъ Бедуинъ, мечталъ какое это будетъ наслажденіе — разсказать имъ, сколько длинныхъ дней и ночей онъ провелъ, вспоминая ихъ доброту и оплакивая свою жестокую разлуку съ ними. Надежда на то, что ему удастся разъяснить имъ все и сообщить, какъ его насильно увели, не покидала и одушевляла его во время его недавнихъ испытаній. Мысль, что они ухали такъ далеко, продолжая считать его обманщикомъ и воромъ — что, можетъ быть, такъ и останется не опровергнутымъ до самой его смерти — такая мысль почти превосходила все, что онъ въ состояніи былъ перенести.

Однако, эта неудача ничуть не повліяла на отношеніе къ нему его друзей. Недли черезъ дв, когда началась чудная теплая погода, и каждое дерево, каждый цвтокъ стали распускать свои молодые листья и пышные цвты, начались приготовленія къ отъзду изъ Чертсея на нсколько мсяцевъ. Серебро, такъ сильно искушавшее корыстолюбіе Феджина, было послано на сохраненіе въ банкъ, и, оставивъ Джайльса и еще одного слугу сторожить домъ, друзья Оливера вмст съ нимъ перехали въ коттеджъ, отстоявшій на нкоторомъ разстояніи въ дачной мстности.

Кто можетъ описать удовольствіе и восхищеніе, душевную невозмутимость и нжное спокойствіе, ожидавшія больного мальчика среди благотворнаго воздуха, зеленыхъ холмовъ и густыхъ рощъ деревни! Кто суметъ пересказать, какъ глубоко картины мира и безмятежности западаютъ въ души измученныхъ жителей тсныхъ и шумныхъ мстъ и какъ на ихъ истомленныхъ сердцахъ запечатлвается свжесть этихъ сценъ! Т, кто жили въ тсныхъ и многолюдныхъ улицахъ, запятые непрерывнымъ трудомъ и никогда не искали перемны, для кого привычка дйствительно сдлалась второй натурой и они почти дорожатъ каждымъ кирпичемъ и камнемъ, изъ которыхъ воздвигнуты преграды ихъ ежедневнымъ прогулкамъ, — даже и они, когда уже чувствовали надъ собою десницу смерти, проникались, бывало, жаждою увидть хоть вскользь лицо природы и, увезенные далеко отъ мстъ своихъ прежнихъ страданій и наслажденій, казалось, вдругъ переживали новую ступень бытія. Съ трудомъ выползая изо дня въ день на какую нибудь пригрваемую солнцемъ лужайку, они отдавались воспоминаніямъ, вызывавшимся въ нихъ видомъ неба, холмовъ и долинъ и серебрящейся воды — и предвкушеніе небесной жизни смягчало ихъ быстрое увяданіе, и они такъ же мирно поникали въ свою могилу, какъ солнце, закатъ котораго они за немного часовъ передъ тмъ созерцали изъ окна своей уединенной комнаты. Воспоминанія, пробуждаемыя мирной сельской обстановкою, не относятся къ здшнему міру, къ его мыслямъ и надеждамъ. Ихъ кроткое вліяніе можетъ, правда, научить насъ сплетать свжія гирлянды для могилъ тхъ, кого мы любили, можетъ облагораживать наши мысли и прогонять прежнюю вражду и ненависть; но за всмъ этимъ таится, даже въ самой неглубокой душ, смутное и неопредленное сознаніе, что такія чувства когда-то очень давно насъ уже посщали, въ какое то далекое, далекое время — и такое сознаніе порождаетъ высокія мысли о другихъ далекихъ будущихъ временахъ, и покоряетъ гордость и суетность.

Мстность, куда они похали, была очаровательна. Оливеръ, жившій раньше въ грязныхъ трущобахъ, среди гама и пьяныхъ криковъ, началъ, казалось, сызнова жить. Розы и каприфоліи окружали стны коттэджа, плющъ обвивалъ стволы деревьевъ, а цвты на клумбахъ наполняли воздухъ сладостнымъ ароматомъ. Неподалеку находилось небольшое кладбище, не загроможденное высокими, мрачными надгробными плитами, но усянное скромными земляными холмиками, которые были покрыты свжимъ дерномъ и мхомъ; подъ ними покоились деревенскіе старики. Оливеръ часто гулялъ здсь и, думая о жалкой могил, гд лежитъ его мать, присаживался иногда и, никмъ невидимый, рыдалъ. Но поднимая глаза къ раскинувшемуся надъ нимъ глубокому небу, онъ переставалъ представлять ее себ лежащей въ земл и плакалъ по ней, грустно, но безъ тяжести на сердц.

Это было счастливое время. Дни были безмятежные и ясные, а наступавшія ночи не приносили съ собой ни страха, ни заботъ, не угрожали ужасной тюрьмой и не окружали его преступными людьми; они наввали только пріятныя и счастливыя мысли. Каждое утро онъ ходилъ къ старому сдому господину, который жилъ вблизи церкви; онъ училъ его читать и писать и обращался съ нимъ съ такой добротой и такъ заботливо, что Оливеръ прилагалъ вс свои старанія, чтобы доставить ему удовольствіе своими успхами. Потомъ онъ гулялъ съ мистриссъ Мэйли и Розой и слушалъ, какъ он разговариваютъ о книгахъ, или садился рядомъ съ ними гд нибудь въ тни и внималъ молодой двушк, читавшей вслухъ, и готовъ былъ бы просидть такъ до тхъ поръ, пока не стемнетъ настолько, что нельзя уже разбирать буквы. Потомъ онъ готовилъ уроки къ слдующему дню, прилежно занимаясь въ своей комнатк, выходившей окнами въ садъ; а когда медленно надвигался вечеръ, леди опять отправлялись на прогулку, и онъ шелъ тоже съ ними, съ удовольствіемъ прислушиваясь къ ихъ разговору.

Какъ онъ былъ счастливъ, если имъ хотлось сорвать цвтокъ, за которымъ надо было взобраться на пригорокъ, или если он что нибудь забывали, за чмъ онъ могъ сбгать домой! Эти порученія онъ исполнялъ съ чрезвычайнымъ проворствомъ. Когда становилось совсмъ темно, они возвращались домой и молодая двушка садилась за піанино и играла какую нибудь пріятную мелодію или пла тихимъ и нжнымъ голосомъ одну изъ любимыхъ тетею старыхъ псенъ. При этомъ не зажигали свчей, и Оливеръ садился у окна, слушая нжную музыку и весь отдавшись тихому восторгу.

А когда наступало воскресенье, то какъ этотъ день проводился непохоже на то, къ чему онъ привыкъ раньше! И какой это былъ счастливый день, подобно всмъ остальнымъ днямъ этого счастливйшаго времени! Утромъ — маленькая церковь, за окнами которой трепещутъ зеленые листья, снаружи поютъ птицы и напоенный сладкимъ ароматомъ воздухъ льется сквозь низенькій входъ, наполняя благоуханіемъ скромный храмъ. Бдный людъ бывалъ такъ чисто и опрятно одтъ, такъ благоговйно преклонялъ колни въ молитв, что, казалось, посщеніе церкви для нихъ не тягостный домъ, а удовольствіе; и хотя пніе было грубовато, можетъ быть, но зато искренне и звучало мелодичне (для слуха Оливера, но крайней мр), чмъ какое либо слышанное имъ въ церкви прежде. Посл этого опять начинались прогулки, какъ обыкновенно, и посщенія чистыхъ домиковъ трудящагося люда. Вечеромъ Оливеръ прочитывалъ вслухъ главу или дв изъ Библіи, подготовившись къ этому за недлю и испытывая при исполненіи этой обязанности такую гордость и удовольствіе, какъ будто онъ самъ былъ священникомъ.

Утромъ въ шесть часовъ Оливеръ уже былъ на ногахъ, отправлялся бродить по полямъ и опустошалъ лужайки вдоль и поперекъ, выискивая дикіе цвты для букетовъ, нагруженный которыми онъ возвращался домой. Затмъ надо было приложить немало заботъ и осмотрительности, чтобы наилучшимъ образомъ сочетать цвты для украшенія стола къ утреннему завтраку. Оливеръ не забывалъ принести для птицъ миссъ Мэйли и желтаго крестовника, которымъ онъ, изучивъ это дло подъ руководствомъ деревенскаго причетника, изящно украшалъ клтки. Принарядивъ такимъ образомъ птичекъ на цлый день, онъ обыкновенно отправлялся въ деревню выполнить какое нибудь небольшое порученіе благотворительнаго характеpa; если не это, то иногда случалось ему поиграть на лужайк въ крикетъ или вообще находилось какое нибудь занятіе въ саду и среди цвтовъ, которымъ Оливеръ (изучая и эту науку у того же руководителя, который былъ садовникъ по спеціальности) охотно посвящалъ свое вниманіе. А когда наконецъ появлялась миссъ Роза, то онъ получалъ тысячи похвалъ за все, что сдлалъ.

Такъ промчались три мсяца, которые и въ жизни самаго благословеннаго и окруженнаго довольствомъ смертнаго показались бы настоящимъ счастьемъ, а въ жизни Оливера и подавно были сплошнымъ блаженствомъ. При самомъ чистомъ и сердечномъ великодушіи, съ одной стороны, и самой искренней, горячей, глубоко прочувствованной благодарности — съ другой. Нтъ ничего удивительнаго, что къ концу этого короткаго періода Оливеръ Твистъ совершенно свыкся съ старой дамой и ея племянницей, и что пылкая привязанность его молодого и тонко чувствовавшаго сердца находила отвтъ въ ихъ любви и въ ихъ гордости своимъ питомцемъ.

Быстро протекла весна и наступило лто. Если деревня и сначала была красива, то теперь она предстала въ полномъ блеск и пышности своего расцвта. Высокія деревья, стоявшія унылыми и оголенными въ боле ранніе мсяцы, одушевились теперь бодрой жизнью и силой и, простерши свои зеленыя втви надъ высохшей землей, превратили открытыя и пустыя мста въ прелестные уголки, гд была глубокая и пріятная тнь, и откуда такъ хорошо было созерцать залитую солнцемъ широкую даль. Земля облачилась въ свой ярко зеленый плащъ и разливала кругомъ опьяняющее благоуханіе. Это было самое лучшее и бодрое время года; все радовалось и благоденствовало.

Въ маленькомъ коттэдж продолжалась та же тихая жизнь, и надъ его обитателями вяла та же веселая невозмутимость. Оливеръ сильно окрпъ и поздоровлъ, но здоровье или недугъ не оказывали вліянія на его теплыя чувства къ окружавшимъ его, какъ это часто бываетъ съ чувствами многихъ людей. Онъ былъ такимъ же кроткимъ, привязаннымъ, любящимъ существомъ, какъ тогда, когда страданіе и недугъ истощили его силы и когда онъ весь былъ въ зависимости отъ заботливости и вниманія со стороны ухаживавшихъ за нимъ.