Чтение онлайн

Один раз, когда отец начал кашлять, пришла Спрысёва. Постояла не шевелясь у открытой двери в мансарду. Потом перекрестилась и принесла снизу одеяло.

— Пан Мандель не говорил, что муж такой больной, — шепнула она матери.

Лицо матери искривилось в улыбке.

— Он поправляется, — сказала она.

Под утро меня разбудил мамин плач. По краям бумажной шторы просачивался свет. Окно было похоже на вторую картину на стене. Я встал с кровати и на цыпочках подошел к двери в мансарду. Мать была там. Она умоляла отца не уходить. Не хотела оставаться одна. Бог еще раз смилуется. Отец говорил, что она не имеет права губить жизнь — свою и ребенка.

— Смирись с тем, что я умираю. Что ты сделаешь с моим телом? Я должен вернуться в казарму.

— Нет, пожалуйста, нет!

— Прости меня. Папа вам поможет.

Он умолк. Отдыхал. Мать перестала плакать и лежала тихо, положив руку ему на грудь. Отец со свистом втягивал воздух. Потом начал стонать сквозь сон. Тогда мать сползла с матраса и, встав на колени, стала молиться.

Ночью пришел дед. Дверь внизу открылась и закрылась. По лестнице затопали дедовы башмаки и босые ноги матери. Мы сидели в потемках, потому что лампа душила отца и у него начинался кашель. Голоса доносились с разных сторон.

— Спрысёва вас выгоняет.

— Андю с ребенком тоже?

— Да.

— Что же будет?

— Бронек вернется в казарму. Вы пойдете на пару дней к Рихтеровой на Панскую. У нее брат фольксдойч. Никто не догадается там искать. А я тем временем договорюсь с Хирняковой. Надо торопиться, луна с каждым днем светит все ярче.

Под утро нас разбудил шум на Панской. Рихтерова вышла посмотреть, что происходит, и вернулась перепуганная. В городе полно военных. Приехал губернатор Франк [12] , идут приготовления к параду. У дома ее зацепил дворник. «У вас гости?» — спросил он. «Евреечка с малышом». Брат Рихтеровой немедленно привел из казарм деда.

— Вы должны уйти, — сказала хозяйка.

— Нас схватят.

— Здесь вы не останетесь.

— Вы взяли деньги.

— Отдам, когда будут.

— Вон! — завопил брат и вытолкал нас за дверь.

На Панской играл оркестр. Гром барабанов, рев труб и грохот тарелок. Крики команд и мерный топот солдатских сапог по булыжнику. Вдоль мостовой стояла толпа, но дальше, на тротуаре, было пусто. Мы быстро шли за стеной людских спин. Дедушка в пальто и шляпе, за ним мать в платке, а в конце, опустив голову, я. Мне видны были только ноги. Брюки с манжетами и тиковые портки, заправленные в сапоги, из которых вылезали портянки, голые икры женщин, встающих на цыпочки, и черные от грязи ноги детей, проталкивающихся вперед.

Щели между каменными плитами тротуара были забиты песком. В нарисованных мелом квадратах классиков лежали забытые камешки. У меня болели колени. Мне казалось, что я отстаю, а ноги, с которых я не свожу глаз, не мамины, а кого-то другого. Дед с матерью шли не оглядываясь. Если бы кто-нибудь, узнав меня, крикнул: «Держи жиденка!», они бы исчезли, не обернувшись. Я потрогал мешочек на груди. Улочки становились все уже. Нигде ни живой души. Все отправились на Панскую. Однако мы по-прежнему не приближались друг к другу. Пока дед не скрылся в подъезде какого-то дома.

Дом был двухэтажный, старый и грязный. На стенах облупившаяся штукатурка, крыша залатана толем и деревяшками. На первом этаже в почернелых оконных рамах — фанера. Когда-то здесь была мясная лавка — теперь закрытая, с крест-накрест забитой досками дверью. Но на втором этаже, за грязными стеклами в окнах виднелись белые занавески. В промозглом подъезде нас ждал дед. Деревянная лестница вела наверх в единственную квартиру.

Нам открыла Хирнякова. В пальто и бумазейных перчатках. Из-под пестрого платка вылезала длинная коса. Голубые глаза широко раскрыты от изумления.

— Я как раз собралась уходить. Не ждала гостей… сегодня.

Дед показал рукой на меня и мать.

— Кто-то их выдал, — сказал он.

Хирнякова сняла перчатки и провела нас через кухню в комнату. Тут дедушка попрощался с нами и ушел обратно в казарму. Хирнякова зажгла свечу и дала ее матери. Потом отодвинула кресло, покрытое шерстяной шалью, и подняла прячущуюся за ним дверцу в стене. Через небольшое отверстие мы с матерью протиснулись на чердак. На полу лежала подстилка, рядом стояло пустое железное ведро с круглой деревянной крышкой. Над подстилкой проходила несущая балка крыши. Я нагнулся, чтобы не стукнуться об нее головой. Хирнякова легла в комнате на пол и заглянула к нам через лаз в стене.

— Я мечтала о девочке, — сказала она, глядя на меня.

— У вас обязательно будет дочка, — заверила ее мать.

Хирнякова встала, подвинула на место кресло и ушла из дома.

Мы с матерью отдыхали на подстилке. На деревянной крышке ведра горела свеча.

— Он один в казармах, — вздохнула мать.

— С ним дедушка, — сказал я.

— Папа приведет его к нам, если будет совсем плохо.

— А где Нюся?

— В колодце.

Хирнякова возвращалась домой вечером, и вскоре после этого приходили солдаты. Одних она встречала, визжа от радости, другим долго не открывала, переговариваясь с ними через закрытую дверь. Один раз она не впустила кого-то, потому что тот пришел с собакой, которая могла нас учуять. Оба скулили под дверью. С чердака все было слышно. Мужчины били ладонью по дну бутылки. Стреляли пробки и отскакивали от потолка под нами. Сапоги и ремни с пряжками падали на пол. Трещала кровать. Локти и колени колотили по стене. Хирнякова смеялась и стонала одновременно. Иногда она дико выла, а кровать все быстрее стучала об пол. Перепуганный ревом мужчин, я смотрел на мать, но не мог разглядеть ее в темноте. Солдаты дымили сигаретами. Некоторые оставались до утра. Я узнавал голоса тех, что приходили не первый раз, и пытался представить себе, как они выглядят. Иногда они открывали окно и прислушивались к доносящемуся с неба рокоту мотора.

— Verfluchte Russen! [13] — говорили они.

Однажды дедушка привел отца, который протиснулся в лаз в стене и, не вставая с колен, вполз на подстилку. Со свистом выдыхая воздух, медленно перевернулся на спину. Дед лег на пол и просунул к нам голову. Мать поцеловала его в щеку над усами, смахнув с носа проволочные очки.

— Теперь и вы спрячьтесь, папа, — сказала она. Дедушка втянул голову обратно в комнату. Я еще увидел его руку, поднимающую с пола очки.

— Немцы на работе меня предупредят, — сказал он из-за стены. — Уже недолго осталось. Русские под Тарнополем.

После того как дед ушел, в отверстии появилась Хирнякова. Гражданские немцы уезжают из Борислава. Солдаты уговаривают ее бежать с ними. Но разве она может оставить матушку, которая живет около моста над Тисменицей? Да и тем, кто прячет евреев, НКВД ничего не сделает.

И тут отец начал кашлять. Несильно, но никак не мог перестать. Сначала он поднял руку, словно хотел попросить у нас прощения, но потом просто лежал и смотрел на балку над головой. Хирнякова скрылась.

Сказал ли ей дедушка, что она не сможет больше принимать солдат?

Мы всё хорошенько продумали, но любое решение заводило в тупик. Наша жизнь зависела от состояния отца. Днем было жарко от нагретой крыши, и баночка тогда воняла особенно сильно. На ведре горела свеча. Отец кашлял или отдыхал после приступа, лежа навзничь с раскинутыми руками. Мать, свернувшись калачиком, прижималась к его боку. Время от времени она засыпала, но тут же ее будил собственный стон. На полу лежала тетрадь с отцовскими рисунками, но он уже не рисовал. Однажды он велел мне встать. Оглядел меня внимательно и сказал матери: