Чтение онлайн

— Вот именно! И как он кончил? Задушен собственными гвардейцами!

— Да не задушен, господа, а убит табакеркой в висок…

— Что лишний раз подтверждает: не был он упырём! Против упыря, батенька мой, нужна осина, табакерка тут не поможет…

Ивенскому стало забавно, он начал прислушиваться нарочно.

…— У нас в Москов-граде последнее время столько злыдней расплодилось по присутственным местам: грохочут, озоруют, бумаги все перетряхивают, перепутывают, а что и портят. Скажите, как у вас в Пальмире избавляются от злыдней?

— Ах, да у нас их просто подкармливают, чтоб не пакостили.

— А в Европе, сказывают, злыдней вовсе не водится. Отчего так?

— Воруют, должно быть, меньше. Да только у них в Европе гоблины повсюду, это вроде наших домовых. Тоже, скажу я вам, не подарок…

…— На Неве скоро откроются рысистые бега, так я хочу свою тройку выставить. Да вот боюсь, коренную мне не сглазили бы, масть у неё соловая, [14] такие злого глазу боятся. Где бы оберег хороший добыть, чтоб уж наверняка?

— На Васильев Остров поезжайте, самые лучшие колдуны по скотине на Васильевом Острове живут, там и лавки у них. Что-нибудь да подберёте…

… Понемногу сбавляя ход, поезд приближался к станции. Кондуктор на площадке дал свисток. Приехали. [15]

На площади перед величественным, как дворец, зданием вокзала толпились извозчики.

— Гороховская улица, собственный дом гроссмейстера Контоккайнена, — велел Ивенский ближайшему из лихачей, и сани понеслись.

В Северной Пальмире Роману Григорьевичу доводилось бывать нередко, но всякий раз почему-то летом. Ему всегда здесь нравилось больше, чем в нынешней столице, а зимний, припорошенный снегом город показался особенно нарядным и праздничным.

Штукатуренные, выкрашенные в разные цвета, отделанные лепниной фасады домов открыто смотрели на мир широкими окнами — крылатые змеи в этих краях перевелись много раньше, чем на Москве, а может, и не водились никогда. Над каналами изящно выгибались мосты, далеко впереди уже проглядывал, приближаясь, шпиль Адмиралтейства.

На улицах было людно. По раскатанной мостовой шёл сплошной поток саней, не смолкали вопли «Берегись!». Извозчики покрикивали на лошадей, бросаясь из крайности в крайность: «Но-о, залётная, но-о, красавица моя душечка, а, чтоб тебя, заразу, в хвост и гриву так-растак!» По тротуарам спешили пешеходы. Шествовали, прогуливаясь, господа в дорогих шубах с высоко поднятыми бобровыми воротниками — резкий ветер дул с запада, спасались. Чиновники в длинных шинелях и низко надвинутых фуражках спешили по служебным делам, роману Григорьевичу отчего-то стало их жалко. Шли аккуратные хозяйки-немки с плетёными корзинами в руках, сновали мужики в безобразно засаленных тулупах — торговали в разнос пирогами и истошно-зелёными яблоками, от одного вида которых становилось кисло во рту. Магазины и лавки зазывали покупателей броскими разноязыкими вывесками.

Воздух искрился, небо было светло-голубым, и столбы белого дыма тянулись к нему, деревья стояли в шапках пушистого инея.

— Красиво! — будто угадав настроение начальника, выдохнул восхищённый Удальцев, никогда прежде в петровской столице не бывавший. — Роман Григорьевич, мы надолго здесь?

— На день. Допросим мага, и вечерним поездом обратно.

На это Тит Ардалионович ничего не сказал, но вздохнул так горестно, что Роман Григорьевич рассмеялся.

— Ну, хорошо. Сегодня допросим мага, завтра осмотрим город, и тогда уж назад, вечерним поездом. Ночуем в гостинице, я знаю неплохую.

Удальцев просиял. Настроение сделалось необыкновенно радужным, и чёрная тварь, что в эту самую минуту, невидимая, бежала за ним следом, совершенно перестала беспокоить. Захотелось разговаривать.

— Роман Григорьевич, этот маг, Контоккайнен, он, должно быть, из чухонцев? Но разве среди чухонцев водятся маги?

Ивенский пожал плечами.

— Отчего же нет? Чародеи рождаются в каждом народе. Контоккайнен этот — он, скорее всего, финн, а финны очень сведущи в колдовстве. А может быть, он и вовсе саам, — принялся фантазировать Ивенский, тема его увлекла, — так те чуть не поголовно колдуны, и женщины их — ведьмы; они умеют управлять ветрами и говорить с духами… Как думаете, Тит Ардалионович, выйдет очень бестактно, если мы его напрямую спросим, финн он, или саам?

Вопрос оказался праздным. Ничего-то им не удалось спросить у академика Контоккайнена. Ещё издали, от угла Малой Погорельской Роман Григорьевич заметил кучку зевак, столпившихся подле невысокого жёлтого особняка с эллиническим фронтоном и двумя колоннами по бокам от входа. Заметил — и сердце его упало. Он не знал ещё, кому именно принадлежит дом, но слишком хорошо знал, что означают обычно подобные скопления народу.

— ОПОЗДАЛИ! — трагически объявил он. И не ошибся.

— Убили, убили, — тихо гудела меж собой толпа. — Ах, батюшки, страсти какие, душегубство! Средь бела дня убили!

Р-р-разойди-ись! Р-р-разойди-ись! Па-а дома-ам! — грозно рычал вездесущий дворник, но его никто не слушал.

— Дорогу! — тихо приказал Роман Григорьевич, и народ послушно расступился.

Отстранив заступившего было дверь городового, Ивенский уверенно вошёл в дом. Тит Ардалионович прошмыгнул за ним, сердце его замирало. Он уже очень хорошо понимал, что именно они там должны увидеть. Однако, первым, что предстало их взорам, был не окровавленный мертвец, а наоборот, вполне живой и чрезвычайно бодрый молодой человек, годами немного старше Романа Григорьевича, но гораздо полнее его фигурой. Одет он был в длинное пальто с пелериной и меховыми каракулевыми отворотами. Под ним был виден костюм модного покроя, но в очень крупную клетку. [16] Головным убором молодого человека, не смотря на морозную погоду, была не меховая шапка, а элегантный котелок — он держал его в левой руке. Уши молодого человека ещё не успели отогреться и имели свекольный оттенок; причёска и пышные бакенбарды были особым, художественным образом всклокочены, и Роману Григорьевичу сразу пришёл на память портрет знаменитого сыщика Эжена Видока работы Габриэля Куане. Французу на портрете было лет пятьдесят, молодому человеку — вдвое меньше, зато их лица были одинаково круглы, лбы высоки, и шейные платки они завязывали одинаковым узлом.

Вид у молодого человека был чрезвычайно деловой и озабоченный.

— Это ещё что такое? Вы кто такие, господа? Отчего посторонние на месте преступления? — накинулся он одновременно на вошедших и на городового, бестолково топчущегося в завешанной шубами передней (в отличие от своего московского коллеги и товарища по несчастью, пальмирский маг частной практикой не занимался, и первый этаж его дома был жилым).

Роман Григорьевич, слегка оглушенный резкими выкриками молодого человека, поспешил представиться — коротко, без чинов, только по должности.

— А-а! — разочарованно протянул молодой человек. — Господа из столицы! — похоже, он был искренне огорчён, что ему некого больше гнать вон. — Что ж, разрешите отрекомендоваться: Листунов Иван Агафонович, титулярный советник, чиновник по особым поучениям Северопальмирской сыскной полиции, и в нашей реальности, и в описываемой полиция двух столиц не была одинакова по своей структуре) — и добавил с некоторой иронией нажимая на «о», — Ваш, так сказать, кОллега. Желаете осмотреть место преступления, милостивые государи?