Чтение онлайн

Тогда в чём же дело? Отчего так тошно, что волком хочется выть? Ох, только бы прошло к утру, только бы бедный папенька не заметил, в каком настроении пребывает его сын в преддверие счастливого семейного события! Ведь это же радость на самом деле: сватовство, свадьба, кольца…

Кольцо! Вот оно! У них с отцом всегда были схожие вкусы. Почти такое колечко с зелёным камнем, только чуть потоньше, полегче — для девичьей руки, он сам с месяц тому назад в отчаянии зашвырнул в Яузу, и оно, пробив тонкую пластинку льда, ушло ко дну. Тогда он силой заставил себя не думать о Лизаньке и об украденной их любви, не жалеть о неудавшемся счастье. Просто вычеркнул из памяти эту горькую страницу жизни своей, будто и не было… Но было, было! И не ушли никуда обида и горечь потери, лишь затаились они, дожидаясь своего часа! «Милостивый государь, да как высмеете?! Уберите ваши подарки, ведь мы с вами даже не знакомы! Вы что, преследуете меня? Нет, я не стану с вами разговаривать, я видеть вас не желаю, вы мне отвратительны! Ступайте прочь!»

В общем, Роман Григорьевич страдал, страдал долго и самозабвенно, ночь напролёт без сна — так ему казалось. На самом деле, он, вероятно, всё же засыпал время от времени, иначе откуда бы взяться в комнате покойному магу Понурову, воздевшему руки к потолку и причитающему трагически: «Ах, Русь, Русь, куда же ты катишься?! Уж и чиновники сыскные позволяют себе волочиться за барышнями из благородных семейств! Какое падение нравов!»

Понуров! Вот кто виновник всех его бед! Вот, кого надо было изничтожить, не дожидаясь, пока это сделает любезный господин «К»! Ярость горячей волной взметнулась в душе, и сметая всё на своём пути, вырвалась наружу…

Особняк генерала Ивенского содрогнулся от грохота, жалобно звякнуло разбитое стекло, раздались крики…

Роман Григорьевич, ещё не опомнившись от сна, в ужасе вскочил с постели… и тут же рухнул обратно, не узнав собственной комнаты. Что-то невообразимое творилось вокруг.

В темный провал окна — стёкла вышибло вместе с рамой — хлестал ледяной ветер. Потолок казался закопченным, с него свисало что-то похожее на мокрые дамские чулки или бурые водоросли. Целая сеть трещин покрывала стены, сквозь них, уродуя орнамент дорогих штофных обоев, пробивалась не то густая трава грязно-синего оттенка, не то кустистый мох. Все кадочные цветы, как то: финиковая пальма, два апельсиновых дерева и плющ, находились в таком состоянии, будто побывали в зачарованной шифоньерке господина Контокайнена. Растения погибли, их оставалось только выбросить. Дубовый письменный стол, наоборот, выпустил мощные узловатые корни, взломав ими заплесневевший паркет. Не лучше вела себя и остальная мебель: стулья радовали глаз зеленью молодых побегов, от книг на полках остались лишь кучки трухи — казалось, над ними потрудилась целая армия мышей, сами же полки перекосило и скрючило. С печи осыпались изразцы и разбрелись по комнате на коротеньких ножках. Всё, что имелось в помещении фарфорового или стеклянного, было расколото в мелкие дребезги, ковка погнулась, материя пошла дырами и кое-где заколосилась. Роман Григорьевич с ужасом бросил взгляд на клетку с канарейкой, ожидая увидеть маленький трупик, но внутри копошилось, попискивая, что-то жёлтое, большое — размером, этак, с курицу.

С душераздирающим скрипом распахнулась искорёженная дверь, заставив Романа Григорьевича придушенно взвизгнуть. Он, решил, грядёт что-то ужасное, но это был всего лишь генерал Ивенский в малиновом шлафроке, за спиной его маячили перепуганные слуги.

Сам же Григорий Романович не выглядел ни испуганным, ни даже удивлённым. Он лишь задумчиво окинул взглядом изуродованное помещение, будто прикидывая, во сколько станет ремонт.

— Папенька! — в ужасе простонал Роман Григорьевич. — Что же это такое творится?!

Отец устремился к сыну, принялся утешать.

— Ах, мальчик мой, право, не стоит так пугаться, на тебе лица нет… Эй, воды сюда, живо!

Кто-то метнулся в соседнюю комнату за графином и посудой, кто-то подал стакан. Роман Григорьевич попробовал отхлебнуть, но зубы выбили барабанную дробь по стеклу, и большая часть воды расплескалась.

Новый порыв ветра швырнул в комнату горсть колючего снега. Штора зашелестела несжатыми колосьями, все в чёрной головне.

— Пойдём отсюда скорее, ты простудишься, — забеспокоился Ивенский-старший. — Захар, унеси птицу, подбери ей клетку пошире. Да не стойте как соляные столпы, — рассердился он на слуг. — Достаньте из кладовой старый ковёр, завесьте окно! Не лето на дворе, весь дом выстудим… Ромочка, ты весь дрожишь, ну-ка, вставай!

Нет, не вставалось. Ноги были как ватные, перед глазами всё плыло.

— Ах, не тревожьте меня, лучше я здесь умру!

Но умереть ему не дали, генерал сам перенёс несчастного отпрыска в свою комнату, уложил под одеяло и принялся сокрушаться:

— Это всё я виноват, расстроил тебя на ночь глядя! Ясно же было, что однажды это произойдёт! Дурак, я дурак!.. Захар! Канарейку пересадил? Вели запрягать, езжай за лекарем.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! Не пересадил! Она клювачая, зараза, я её боюся! В оранжарее поставил, в чём была, — донёсся бравый голос денщика.

— Папенька, — взмолился Ивенский. — Не надо лекаря, лучше объясните толком, что происходит? Отчего в моей комнате погром?

— Оттого, что я, безмозглый, огорчил тебя на ночь! — толковал о своём Ивенский-старший.

— Отец мой!!! Если бы всякий раз, когда кто-то огорчал меня на ночь, вокруг творились такие катаклизмы, боюсь, от всего Пекин-города уже ничего не осталось бы, а то и от всей столицы… Или не было погрома? Папенька, только честно, вы видели всё это: траву, корни, другие безобразия? Может, я сошёл с ума, и мне почудилось?

— Конечно же, видел, — успокоил отец, поправляя одеяло. — Видел много раз. Твоя мать и не такое устраивала на нервной почве. Надо было давно тебя предупредить, тогда бы ты меньше испугался. Да всё повода не было, надеялся, вдруг обойдёмся без этого…

— Моя мать? — в голове у Романа Григорьевича начинало проясняться.

— Твоя мать. Я не говорил тебе, но видишь ли, она была…

— Ведьма! — выпалил Ивенский младший.

— Ты знаешь об этом? — удивился отец. — Впрочем, наивно было полагать, что тайна однажды не раскроется. Кто тебе сказал, давно ли?

Что ж, пришло время раскрывать карты.

Отец с сыном проговорили чуть не до самого рассвета. Роман Григорьевич признался в том, как встретил дедушку Ворона, и что от него узнал. Григорий Романович поведал историю своей юности, как полюбил красавицу-ведьму, и вопреки родительским предостережениям, исходившим от обеих заинтересованных сторон, связал с ней свою судьбу. Сначала у них катилось гладко. Ничем особенным ведьма от простой женщины не отличалась. Характер имела не хуже, чем у многих других жён, ремеслом своим заниматься бросила — не было нужды. Вскоре родился сын, жили, как обычная семья. Ну, разве что случалось супруге иногда в сердцах устроить погром, наподобие нынешнего, но потом она сама же быстро наводила порядок, и всё шло своим чередом.

Но потом жена вдруг заскучала, запросилась в Европу, а мужа не отпускала служба. Тут, как на грех, подвернулся какой-то музыкант, с ним неверная и укатила. Банальнейшая, в общем, история, и ведовство тут, по большому счёту, ни при чём. Романа Григорьевича волновало другое.

— Папенька, так это верно, что я родился ведьмаком?

— Верно, сын мой. Она мне сразу сказала, как увидела тебя впервые.

Сердце Романа Григорьевича упало.

— Папенька, — еле выговорил он дрожащим голосом, полуобморочно, — значит, я родился с хвостом?!

— Что? — не сразу даже понял Григорий Романович, а поняв, рассмеялся. — Ах ты, господи, ну, конечно же, нет! Вздор какой! — но сын Ромочка смотрел с недоверием. — Ну, хочешь, сходим с тобой в какой-нибудь храм, или к перуновым идолам, и я тебе на священной земле поклянусь, что не было у тебя от рождения хвоста!

— Ладно, — поверил тот, словно бы даже нехотя. — Но отчего вы мне сразу не сказали, кто я таков? Зачем было скрывать?

И правда, зачем? — задумался Григорий Романович вслух. Возможно, таким образом он старался вычеркнуть из своей жизни всё, что было связано с изменницей-женой. Возможно, хотел быть уверенным, что сын пойдёт по военной линии, как все мужчины в роду Ивенских, а не по оккультной… С другой стороны, знать бы заранее, что тот выберет сыскную полицию — так лучше бы, право, учился ведовству!.. Да по большому-то счёту, он ведь ничего нарочно и не скрывал. Просто сын свои чародейские способности почти не проявлял, развивать их специально было некому и некогда — служба бросала их с места на место; о том, чтобы оставить ребёнка в пансионе при оккультном училище, в компании отпрысков деревенских ведунов да знахарей, речи не шло — да и к чему? Это простонародье радуется, когда в семье появляется ребёнок с задатками чародея: такой даже не учась, многого в жизни достигнет, а уж если удастся пристроить его хотя бы в училище, не говоря уж о семинарии — то глядишь, и в господа выбьется… А человеку благородного происхождения, с положением это зачем? Ну, выучился бы мальчик, получил оккультный аттестат, притом не академического мага даже — ведуна кондового, и дальше что? Частная практика: травка купальская, кожица лягушачья, зелья-варева, отворот-приворот, порча-сглаз? Служба мелким чиновником при каком-нибудь захудалом ведомстве? Жизнь затворником в имении, тайные опыты и грандиозные планы, которым никогда не суждено сбыться? С Ромочкиным-то характером? Представить смешно! Да зашвырнул бы он свой аттестат в реку, и кончилась на том его оккультная карьера, не начавшись, только годы бы зря потратил.