Опасная колея
Шрифт:
— Подите вон, — прохныкал он, осмелев. — Я не стану с вами разговаривать, я нездоров и слаб. Вы чуть меня не убили!
— Можно подумать, это я запустил в вас Чёрной Сферой, а не наоборот! — хмыкнул сыскной. — Вы, господин архат, — нарочно ввернул, пусть знает: нам известно всё до мелочей, — оказали магическое сопротивление представителям власти, за одно это вам грозит Сибирь. Я уж не говорю об организации заговора с целью незаконной реккуренции персонифицированного деструктивного магического явления, именуемого «Кощеем Бессмертным», и о последствиях, вызванных оной реккуренцией, — вот так, на одном дыхании высказал! Даже Листунов за спиной восхищённо присвистнул. (Ох уж эти его вульгарные манеры! А ещё коренной пальмирец!)
Глаза мага злорадно сверкнули.
— А, пустое! Меня никто не видел в лицо, никто не опознает во мне архата! Вы ничего не сможете доказать! Я уважаемый человек, ответственный секретарь Оккультного собрания! Вам никто не поверит, суд будет на моей стороне! А вы, юноша, ещё ответите за гнусный навет, порчу чужого имущества, и причинение вреда моему хрупкому здоровью. Отве-е-тите, так и знайте!
Роман Григорьевич почувствовал, что ему больше не жалко старого и больного.
— Мы уже всё доказали. Слов нет, вы конспирировались весьма искусно, господам нигилистам у вас поучиться. В лицо вас не видел никто. Но перстень ваш, уникальная вещица, принадлежала некогда самому Иоахиму Брюсу… Второй такой нет во всём свете, не так ли?
— Что?! — маг невольно выдернул руку из-под одеяла, поднёс к глазам. Вокруг указательного пальца привычно обвивался маленький серебряный дракон, зло и хитро таращились рубиновые глазки…
Шёл 7243 год.
Он был молод тогда, и Учитель молод — что такое для колдуна шестьдесят пять лет? Самое начало настоящей жизни: далеко позади тяжкие годы ученичества, пройден путь от подмастерья до гроссмейстера, добыты и богатство, и высокий чин, и должность при дворе, и слава первого чародея в государстве. О старческой немощи ещё и речи нет: тело крепко, разум ясен, сила неиссякаема — жить да жить век за веком…
Глухой ночью, тайно, пришёл человек от Бирона. «Жить ему мы всё одно не позволим, зело опасен стал. А ты, Степан, думай. Или сгинешь безвестно вместе с бывшим учителем своим, или место его займёшь, по праву Первым станешь. Выбирай, что тебе мило…»
Он тогда недолго думал. Очень уж обрыдло год за годом оставаться вторым.
А тут как раз случай: влюбился бывший учитель, как мальчишка, в юную красавицу, боярскую дочь — ночей не спал. Только она на него глядеть не желала: телом-то, может и крепок, и разумом ясен, но шестьдесят пять лет жизни отпечатаны на лице, голова седовата — зачем ей такой? А в юности Иоахим Брюс был собою куда как хорош. Вот и решил повернуть время вспять.
Ритуал омоложения страшен. Это только в сказках говорится о трёх котлах с водой да молоком — на деле всё иначе. Тело надо изрубить острым мечом на тринадцать частей, разобрать по куску, чтоб старая кровь сошла до капли, и снова собрать, срастить мёртвой водой, оживить живою, да всё с хитрыми наговорами, и упаси боги хоть слово перепутать, переиначить. Кого позвать для такого дела, кому доверить свою жизнь? Ну, конечно же, бывшему ученику, ныне лучшему другу. Уж он-то ничего не перепутает, как-никак, второй чародей после первого!
Ясно, он ничего путать не стал — не хватало прослыть неумелым чародеем (дознание-то будет, никуда не денешься)! Тело изрубил аккуратно, и разобрал, и снова собрал в нужном порядке. И мёртвой водой срастил, и живой сбрызнул, и ни словечка в наговорах не переврал, иначе сыскные колдуны сразу бы уличили. Всё совершил, как надо… Почти.
«Живая вода не подействовала, больно уж много грешил покойник на своём веку» — так было установлено, так и в бумагах записано. Сожгли тело именитого чародея с почестями, на похоронах немало было пролито слёз. Пуще всех убивался его верный друг и бывший ученик Степан Кнупкин. Когда снимал, на добрую память о погибшем, кольцо с его пальца, то мёртвую руку целовал. Степана жалели — такое несчастье случилась на его глазах, что не каждый сможет пережить. Были, конечно, и те, кто поглядывал косо — не без этого. Да только доказать ничего не могли: не оставляют чернила магического следа. Смыл с ладоней — поди, разбери, какое заклинание было начертано, когда зачёрпывал живую водицу. Его метода, сам изобрёл! Просто — а никто прежде не додумался.
Нет, не косые взгляды, другое тревожило его ум в те дни.
Известно: когда умирает колдун, вся сила его, и природная, и накопленная, переходит к тому, кто рядом, кто его в последний момент коснулся. Ведь не погнушался он тогда — взял гибнущего учителя за руку. Но сила не пришла, не было её в обескровленном теле. Куда подевалась? Дольше века не знал он ответа на этот вопрос, мучился загадкой. А ответ всё время был рядом, обвивался вокруг пальца, таился, ждал своего часа…
И дождался. И отмстил…
Стефан Теодорович в ужасе сорвал с пальца кольцо, отшвырнул в сторону как ядовитую змею… Боль ожгла руку, на пальце выступили красные капельки — оказывается, за долгие годы металл успел врасти в кожу. «Кровь мою пил!» — подумал маг с ненавистью.
Перстень звякнул о каменный пол, откатился в сторону, прямо под ноги агенту Ивенскому. Роман Григорьевич нагнулся за ним.
— Что же это вы, господин Кнупперс, такими ценными вещами разбрасываетесь? Уж поздно от улик избавляться, — поднял, хотел передать Удальцеву, чтобы тот надлежащим образом оформил и упаковал.
Но случилось странное. В тот самый миг, когда рука Романа Григорьевича коснулась красноватого металла, перстень словно ожил. Крошечный дракон разомкнул свои кольца, проворно скользнул вверх по среднему пальцу и плотно — не снимешь, обвился вокруг фаланги.
— Ай! — от неожиданности вскрикнул сыскной и энергично встряхнул кистью, желая избавиться от непрошеного гостя. Куда там!
«Ты мне нравишься, чадо, — прозвучал голос, такой тихий, что слышать его мог только сам Роман Григорьевич, Удальцев за его спиной, и Кнупперс со своего места, а Листунов, стоявший чуть поодаль, уже ничего не мог разобрать. — Будешь моим хозяином. Я тебя избрал. Отныне мы неразлучны».
Больше века минуло, но из всех в мире голосов Степан Кнупкин узнал бы этот голос, как бы тихо и глухо тот ни звучал. Он единственный понимал, что происходит в этот миг. Всю силу свою, и природную, и накопленную, премудрый чародей Иоахим Брюс передавал не лучшему ученику своему, а незнакомому мальчишке-ведьмаку, сыскному чиновнику, которому она и вовсе без надобности! От горькой досады у Кнупперса перехватило дыхание, обида стеснила сердце, он упал на жидкую казенную подушку и залился слезами. Жалея себя, даже о том позабыл, что сам первый обошёлся со своим учителем нечестно, как говорили в те времена.
Никто не понял, отчего Кнупперс вдруг впал в истерику, принялся судорожно рыдать и задыхаться. Удальцев с Листуновым смотрели на него не без испуга — уж не помирает ли раньше времени? Хотели бежать за лекарем, но арестованный, вроде бы, сам начал помалу успокаиваться. Агенту же Ивенскому было не до чужих терзаний, имелся собственный повод для беспокойства. С одной стороны, отчего-то показалось лестным понравиться золотому дракончику, (хоть тот и обозвал его «чадом», в его-то зрелые годы), и сделаться хозяином занятной колдовской диковинки тоже было приятно — не у каждого есть такая. С другой стороны, смущала мысль, что снять кольцо с пальца, судя по всему, не удастся — очень уж крепко вцепилось. Перстень, конечно, сам по себе хорош: работа тонкая, и дорогой, наверное — одного золота сколько пошло, да ещё и рубины на нём, и алмазики вдоль драконьего хребта. Вот только в моде подобные украшения были века полтора назад… Нет, купцы, должно быть, и по сей день такое носят, они любят, чтоб было богато. А чиновнику на государственной службе — к лицу ли? И как ещё начальство посмотрит, что вещественное доказательство присвоил. Хотя, кто кого присвоил — это большой вопрос, но захочет ли дракончик подтвердить, что сам сделал выбор?… «Ну, ладно, бог даст — столкуемся как-нибудь», — сказал себе Роман Григорьевич, и вернулся к допросу, благо, подследственный утихомирился и не рыдал больше, только сердито всхлипывал.