Чтение онлайн

Конечно, дома Одри и стены помогали. После окончания занятий она с удовольствием общалась с детьми, стала более мягкой, меньше ругала их и даже шутила. А однажды встала к плите и испекла их любимый яблочный пай. В общем, жизнь в поместье Маккейнов постепенно налаживалась.

Единственной проблемой оставалось посещение могилы Кевина Маккейна. Сидя там на скамейке долгими часами и упорно отказываясь покидать это место, Одри постепенно впадала в какой-то ступор. Тогда по возвращении домой Маргарет по совету психолога под разными предлогами приводила мать на конюшню. Вид любимых лошадей и особенно жеребят, родившихся, когда Одри была в больнице, оказывал на миссис Маккейн благотворное воздействие. Она оттаивала, нежно гладила жеребят по блестящей от хорошего ухода шерстке, интересовалась их весом, кормом, состоянием здоровья. Именно на ферме она становилась почти прежней миссис Маккейн – энергичной и вникающей во все детали своего большого хозяйства.

Маргарет радовалась, видя эти позитивные перемены в состоянии матери. Поэтому она вновь вступила в оживленную переписку с Ларсом и его семьей. И, как ей советовал психолог, попросила Виви Йенсен об услуге – побольше общаться с ее матерью. Обе женщины, будучи одного возраста и одной судьбы – потерявшие мужей, – сумели найти общий язык. Им было что сказать друг другу. Поэтому для Маргарет Йенсены постепенно превратились в семью искренних друзей, которые были с ними не только в благополучные времена, но и в горе.

С Маргарет по Интернету часто общался и дед Улле, который специально ради этого общения освоил компьютерную технику. Он регулярно предлагал Маргарет приехать к нему на ферму и поработать там.

«Приезжай, дочка, – писал он. – У меня для тебя есть сюрприз». Маргарет пыталась узнать у Ларса, что дед имеет в виду, но тот не раскрывал секрета.

Для Маргарет наступил трудный момент. С одной стороны, мать чувствовала себя гораздо лучше, а на самой ферме вовсю работал Кеннет, который под руководством Одри быстро приобрел необходимую уверенность. С другой стороны, они вдвоем справлялись с работой и у Маргарет было мало шансов проявить самостоятельность, оставаясь на «Розамунде». На ферме Улле Йенсена она могла бы развернуться, а дома, скорее всего, – нет. Здесь она становилась как бы третьим лишним.

Но Маргарет была преданной дочерью и боялась оставить мать. А вдруг в результате какого-нибудь стресса у матери случится новый инсульт?

Девушка все время колебалась, не могла принять окончательное решение и измучила и себя, и Ларса, и Улле.

Как-то вечером Маргарет задержалась в гостиной. Стоял декабрь – летний месяц на Тасмании. Погода в тот день была безветренная, вдали мерно рокотало море. В открытые окна вплывал ни с чем не сравнимый аромат роз и левкоев. Маргарет запрокинула голову и, найдя на небе яркое созвездие Южного Креста, замерла. Она вдруг подумала о том, что в Дании, наверное, выпал снег, все готовятся к Рождеству, а в семье Йенсенов царит настоящая суматоха. И ей ужасно захотелось увидеть Ларса, поболтать с дедом Улле, прокатиться на Громе. Через несколько дней она заканчивает колледж. У нее отличные отметки, престижный диплом. Но что дальше?

В гостиную вошла Одри. В этот жаркий вечер она была одета в синие шорты и голубую майку и выглядела гораздо моложе своих лет. Только скорбные складки по обе стороны рта свидетельствовали, что эта привлекательная, еще не старая женщина перенесла какое-то серьезное испытание.

– Что, дочка, смотришь в небо, думаешь, прочтешь на нем свою судьбу?

– Не знаю, – вздохнула Маргарет.

– А я знаю, – решительно, почти как прежде, произнесла Одри. – Ты была со мной в самые трудные минуты, Маргарет. Ты хорошая дочь и верный друг. И я не имею права задерживать тебя, пришпиливать к своему подолу. Да в этом и нет никакой нужды. Я чувствую себя неплохо, совсем как раньше. Ну, почти как раньше, – поправилась она. – Было бы нечестно по отношению к тебе демонстрировать и дальше материнский эгоизм. Да-да, эгоизм, – подтвердила Одри, заметив, как дочь энергично замотала головой, не соглашаясь с ее словами. – Конечно, в первую очередь это был эгоизм женщины, пережившей серьезную болезнь и травму от потери близкого человека. Но теперь я здорова. Ну, почти здорова и с каждым днем буду чувствовать себя все лучше. А что касается… потерь, то я никогда не забуду твоего отца. Ты ведь знаешь, я очень любила Кевина. Его потеря невосполнима. Но Виви Йенсен старается помочь мне. У нее ведь больший опыт вдовства. И я ей за это благодарна.

Маргарет открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Одри нетерпеливым жестом остановила ее.

– Я справлюсь. Со мной ведь будет Кеннет и все остальные дети. А ты поезжай в Данию. Йенсены замечательные люди. Поработай на ферме деда Улле, воплоти свои идеи в жизнь. А я всегда буду рада помочь тебе советом. Ну а с Ларсом… Вы сами с ним разберетесь. Я вмешиваться с ваши отношения не буду. Вот видишь, болезнь сделала меня более деликатной, – засмеялась Одри.

Она прижала Маргарет к себе, и обе заплакали. Они хотели изменить что-то в своей судьбе к лучшему и одновременно боялись нового этапа в жизни.

А потом Маргарет прошла в конюшню и, оседлав каурую лошадку Дейзи, поскакала вперед. Вот и кладбище. Сюда, на могилу отца, она с недавнего времени приезжала каждый вечер и, сидя на скамеечке, рассказывала ему, что она успела сделать за день, как себя чувствует мама и малышня. Ей казалось, что в кусте красного шиповника, расцветшего на могиле отца, скрывается его душа. И когда ветки качаются в такт ее словам, это значит, что отец одобряет поступки дочери.

– Мы с мамой решили, что я должна ехать в Данию. Мама чувствует себя уже практически здоровой, с ней рядом будут Кеннет и младшие. Они позаботятся о ней. И знаешь, папа, Одри уже начинает командовать, как и прежде. Но никто не обижается. Нас сейчас это даже радует. Я уеду, папочка, – вздохнула Маргарет. – Наверное, очень скоро. – И не смогу приходить к тебе сюда и рассказывать о своих делах. И это меня беспокоит. Ты же знаешь, я до сих пор чувствую себя виноватой, что не отговорила тебя от охоты на этих паршивых куропаток.

Ветки шиповника сердито зашумели.

– Ну не буду, не буду. Ты считаешь, что моей вины в этом нет? Или ты уже простил меня? Но я-то чувствую свою вину! И ничего поделать с этим не могу. Поэтому я уезжаю не с легким сердцем, папа. – Маргарет заплакала. Она чувствовала, что радость еще долго не вернется в ее сердце. Хотя, имея практический склад ума, Маргарет все же понимала: надо жить, жить ради мамы, ради младших братьев и сестер, ради себя самой, наконец!

И вот наступил день отъезда.

– Не прощайся с таким лицом, как будто не увидишь нас никогда, – заметил Кеннет. – Мы еще приедем в Данию, еще погуляем на твоей свадьбе.

– Какая свадьба, Кеннет! – отмахнулась Маргарет. – Мне бы хоть немного прийти в себя, поверить, что этот мир может быть хорош, даже если в нем нет нашего папы. – На глазах ее показались слезы. Но, увидев приближающуюся к ней мать, Маргарет постаралась улыбнуться.

– Мамочка, я позвоню сразу, как долечу.

– Я в этом уверена, дочка. Обними за меня Виви и всю ее семью. На Рождество не забудь каждому вручить подарок, ведь датчане по-особенному относятся к этому празднику. В Рождество все должны быть с подарками и веселиться от души. Вот и ты повеселись. А то последние месяцы были такими для всех нас грустными. – Мать смахнула невольно набежавшую слезу и попыталась улыбнуться. – Все, не буду, не буду, – стала уговаривать себя Одри. – Я понимаю, что тебе в последнее время было не до нежных чувств. И все же помни. Ларс тебя любит. И был надежной опорой в трудные для всех нас времена.

На этот раз самолет не делал вынужденной остановки в Бангкоке и долетел до Дании без всяких приключений. После тридцатиградусной жары дома Маргарет попала в непривычный для себя холод. Улицы Копенгагена были слегка припорошены снегом, и минус один градус показался ей чудовищным морозом.

Приближавшееся Рождество чувствовалось повсюду. Город, особенно его центральная часть, сверкала словно драгоценный камень. Деревья на Новой Королевской площади, в городских садах и парках были изукрашены лампочками, как будто на них накинули электрическую сетку. Витрины магазинов манили дедами-морозами и «ниссе» – маленькими человечками в красных колпачках, которые, по мнению датчан, живут в домах в старых коробках, где хранятся ненужные вещи и следят за порядком. А на Рождество приносят детям подарки. Над улицами были натянуты провода, а на них висели разноцветные мигающие лампочками звездочки и снежинки. В окнах домов и на балконах повсюду были видны настоящие елки, ведь Дания занимает первое место в мире по выращиванию и экспорту рождественских елей. И везде – люди, взъерошенные, взмыленные, куда-то спешащие, с огромными пакетами, набитыми подарками.

Маргарет дивилась на эту красоту. Праздничный вид города оживил ее. И все же сама она была иной, чем полгода назад. Ларс и Виви грустно переглядывались, но так, чтобы Маргарет этого не заметила. Вид девушки их расстроил. Конечно, они понимали, что нелепая гибель отца и серьезная болезнь матери должны были плохо отразиться на Маргарет, но чтобы так… Ее глаза, напоминавшие прекрасные изумруды, погасли. Из них исчез огонь. Они не мерцали тем таинственным блеском, который когда-то наповал сразил Ларса. Она была бледной, хотя приехала из страны, где именно в это время ярче всего светит солнце и торжествует цветущее лето.