Чтение онлайн

Из глубины комнаты раздался голос, при звуках которого компанию сковал ужас.

— Этот пленник, скорей всего язычник, — произнес голос, — но он — человек чести. Он сохранил мне жизнь, и я буду просить, чтобы ему и его спутникам тоже сохранили жизнь.

С удивлением посмотрел Бьярни на человека, которого он чуть не убил, и который теперь стоял перед ним в сверкающих шелках.

Итак, Бьярни и его крошечная свита были освобождены. Но самому Бьярни пришлось продолжить путь в одиночестве.

Кому нужно было убивать такого беднягу и безобидного фантазера, как Перси Велосипедные прищепки? Или Магнуса Баджа, или как там его еще зовут? Для меня он всегда был Перси, странный маленький человек, отчаянно крутивший педали навстречу тому, что, как он надеялся, будет для него избавлением. Он был не просто убит, ему нанесли один удар за другим и оставили истекать кровью, пока его глаза не затуманятся, дыхание не станет прерывистым и в нем, лежащем на холодной бетонной плите, не угаснут последние признаки жизни.

Убийство Тревора Уайли я хотя бы могла понять. Я не стану утверждать, что он получил по заслугам или что-то в этом роде, это было бы уж слишком, но полагаю, Уайли совершил нечто такое, за что кому-то захотелось его прикончить. Но только не Перси Велосипедные прищепки.

Хорошо, что я не назвала имя «Перси», когда колотила в дверь ближайшего дома, чтобы позвать на помощь, хотя и знала, что было слишком поздно, иначе, когда меня допрашивали представители полиции, сначала в патрульной машине, а позже тем же вечером в участке в Керкуолле, мне пришлось бы объяснять, почему я называла убитого Артур Персиваль, которого, как выяснилось во время опознания, звали Магнус Бадж. Не сомневаюсь, что в полиции этот факт посчитали бы несколько странным. Даже мне так казалось. А так как я — обычная туристка, которая случайно натолкнулась на это ужасное зрелище, когда бродила среди бункеров Второй мировой войны на мысу Хокса. Все очень извинялись, что подобное ужасное происшествие случилось с туристкой, приехавшей осмотреть достопримечательности. Полицейские постоянно повторяли мне, что подобные жестокие преступления случаются здесь весьма редко.

Я им верила, хотя от этого мне было не легче. Несмотря на тот факт, что Перси назвался вымышленным именем и был не слишком откровенен со мной, я вдруг поняла, что он мне был если не друг, то человек, к которому у меня возникло какое-то особое чувство. Перси был не просто тем, кто провел экскурсию по достопримечательностям неолитического периода для меня, которой небезразличны разного рода древности. Когда я увидела тот старый дом и человека в инвалидном кресле, я очень надеялась, что, прежде чем уеду, найду Перси и расскажу ему об этом. Я не до конца понимала, что он называл Пустошью, лабиринтом и раненым королем, но если он считал, что именно в этом кроется избавление, тогда он должен был увидеть тот дом и человека в инвалидном кресле.

Все вокруг были исключительно милы. Моя куртка была забрызгана кровью, а на рукаве остались кровавые отпечатки пальцев Перси. На подошвы моих туфель толстым слоем налипла грязь, перемешанная с кровью. Я все повторяла и повторяла, что со мной все в порядке, но меня трясло. Я не могла понять, почему в полицейском участке так холодно. В меня влили столько чая с сахаром, что этой жидкости хватило бы для запуска в плавание океанского лайнера, да только все без пользы. Полицейские даже отправили патрульную машину в гостевой домик миссис Браун за чистой одеждой, чтобы можно было забрать запачканную как вещественное доказательство. Невозможно было представить, что могла подумать миссис Браун обо всем этом в такой час, но позже она проявила даже еще большую заботу. В полиции мне сообщили, что спустя некоторое время я смогу забрать свою одежду. Я ответила, что не стану этого делать, потому что не хочу больше ее видеть.

Меня снова и снова просили рассказать, как я нашла Перси. Я постаралась рассказывать как можно подробней. Я ответила, что он был жив, когда я нашла его, и что, когда я попыталась уйти, чтобы позвать на помощь, он схватил меня за руку. Меня спросили, не говорил ли он чего, и я ответила, что да, он что-то говорил, но ей-богу, я не могу припомнить, что именно. Меня спросили, не называл ли он имени своего убийцы. Я ответила, что это вряд ли, и, что мне вообще показалось, что он бредит. Меня попросили не спешить, и когда я вспомню что-либо, то должна позвонить в полицию.

Пока я сидела в участке и пила чай, приходили люди. Вошла открывшая мне дверь супружеская пара, чтобы дать показания и подписать протокол. В отличие от странной, запачканной кровью женщины, которая с криками колотила в их дверь, они ничего не видели и не слышали. Никто ничего не слышал и не видел.

Меня спросили, знакома ли я с жертвой. Я сказала, что подвозила его за пару дней до совместного осмотра исторических достопримечательностей Шотландии, когда он упал и сломал свой велосипед. Я старалась быть честной, насколько это было возможно. Все-таки я живу с полицейским. Я рассказала, что за все то время, что мы провели вместе, так и не узнала его имени. Это было правдой. Неохотно я рассказала, что он называл мне свое прозвище — Перси, что прозвучало несколько странно, поскольку о прозвище речь не заходила, но полицейские записали все сказанное мной. Затем меня спросили, почему я остановилась и предложила подвезти его, на что я ответила, что он показался мне знакомым, похожим на кого-то из Торонто. Однако он оказался не из Торонто. Как я позже узнала он жил со своей матерью в старом доме в Керкуолле. Мне сообщили, что задержат у себя арендованную мной машину. Пока я ждала, держа в руках кружку, в которую постоянно подливали чай, в участок вошла довольно скромно выглядящая женщина, лет шестидесяти, в серо-коричневом и довольно поношенном пальто и такой же шляпке. Она очень походила на Перси, только старше лет на двадцать пять. Должно быть, это была его мать. В руке у нее был скомканный носовой платок, который она постоянно прикладывала к глазам. У нее текло из носа, но она, кажется, не замечала этого. Какое-то время мы сидели в одной комнате, под бдительным оком строгой женщины-полицейского.

— Мой мальчик попал в аварию, — сказала она, покопавшись в своей сумочке в поисках еще одного платка.

— Мне очень жаль, — ответила я.

— Он, наверное, упал с велосипеда и ударился головой. Утром ему будет уже лучше. — Я вздрогнула, но женщина-полицейский кашлянула и затем едва заметно покачала головой. — В полиции считают по-другому, но они ошибаются. Ошибки случаются. Он всегда ездил на велосипеде. Он ушел с работы. Я не знаю почему. Он был мечтателем, мой мальчик. Его нашла какая-то женщина.

Мгновение я молчала. Стоит ли ей рассказывать, что это — я та женщина, которая нашла ее сына?

— Надеюсь, он не мучился, — шмыгая носом, произнесла она. — Мне тяжело сознавать, что ему было больно.

Я глубоко вздохнула.

— Это я его нашла, и он совсем не мучился.

Она встала со стула, бросилась ко мне и схватила меня за руку. Это напомнило мне, как Перси, умирая, сжимал мою руку.

— Поклянитесь, что ему не было больно, — сказала она. — Пожалуйста.

— Клянусь, — сказала я.

— Он сказал что-нибудь?

— Простите, но я не помню.

— Он был хорошим мальчиком. Странным, но хорошим.

— Именно таким я его и считаю, — сказала я, а женщина-полицейский, слабо улыбнувшись мне, бережно отняла ее руку от моей. Она выглядела гораздо милее, когда улыбалась. После общения с матерью Перси я поняла, что постоянно думаю о нем, вспоминаю, как он споткнулся о выставленный товар в магазине Тревора, его велосипедные прищепки, которыми он защипывал брюки, когда надо и когда не надо, и его перекошенные очки. Я вспомнила, в какой восторг приводили его древние достопримечательности, которые мы осматривали вместе, как он рассказывал мне о них, позабыв о том, что недавно упал с велосипеда, испачкался и порвал одежду. Больше всего мне вспоминалось, как он попрощался со мной в Керкуолле: в руках сломанный велосипед, рукав оторван, а оправа очков, еще более перекошенная, чем прежде, держалась благодаря моей булавке.

— Очки, — громко произнесла я. — Нам надо найти его очки. — Женщина-полицейский подошла ко мне и села рядом, очевидно, решив, что я, как и мать Перси, нахожусь в не слишком адекватном состоянии, что, в общем, было недалеко от правды. Возможно, я чувствовала себя все-таки лучше его матери, но назвать мое состояние привычным было нельзя. — Он потерял очки.

— Очки? — переспросила она.

— Ну да, очки, — сказала я, — для зрения. Когда я нашла его, на нем не было очков. Я одолжила ему булавку, чтобы он скрепил оправу.