Чтение онлайн

Наконец обер-прокурор подал голос.

— Ваши опасения мне понятны, Виктор Михайлович, однако они избыточны, — сказал бесстрастно. — Ситуация просчитана и находится под контролем. Что касается Сергея Васильевича, то его безопасность волнует нас так же, как и вас. Однако, на наш взгляд, ему ничего не угрожает. — Слово "наш" выделил голосом. — И давайте не забывать, что речь прежде всего идёт о судьбе договора…

— Договора? А что с ним? Он же практически согласован…

— Так-то оно так… Однако мы не знаем, о чём Карно хочет конфиденциально сообщить государю.

А если вдруг напишет, что под давлением антироссийских сил в правительстве и парламенте, да и настроений в обществе вынужден отказаться от заключения договора, типун на язык?

— Ну, это маловероятно…

— Но не исключено. — Победоносцев хрустнул длинными тонкими пальцами. — Давление на него идёт жесточайшее. Сближение с Россией очень многим поперёк горла… И вот эта неизвестность хуже всего. Поймите, Виктор Михайлович, речь не только и не столько о французских кредитах. Договор должен изменить соотношение сил в Европе, — ни больше ни меньше. В наших интересах, разумеется. Вот о чём надо думать! А Белозёров… Затеяно огромное дело, и Сергей Васильевич в нём, при всех симпатиях, лишь винтик. Нужный, полезный, в какой-то момент и незаменимый, — но винтик.

С позиций государственного деятеля Победоносцев был прав. Там, где на кону державные интересы, не до сантиментов. Возможные угрозы для Белозёрова — это паника Ефимова на ровном месте. На самом деле наверху ситуация продумана и взвешена. А коли так, пусть всё идёт своим чередом. Обер-прокурор вершит большую политику. Художник рисует и, когда скажут, дисциплинированно исполнит роль винтика. А ему, генералу, надлежит безропотно делать своё дело, не размениваясь на пустые страхи…

Победоносцев, судя по всему, рассуждал именно так.

Но было в этих рассуждениях что-то глубоко не правильное. Не хотелось обострять отношения (очень не хотелось!), и всё же Ефимов не удержался от вопроса:

— Скажите, Константин Петрович, а государь того же мнения?

— Вы о чём?

— Ну, насчёт Белозёрова и винтика?

Победоносцев и Черевин переглянулись.

— Не уловил смысл вашего вопроса, — сухо сказал обер-прокурор.

— Ну, как же… Давеча, когда беседовали у государя, он прямо сказал: мол, случись что с Белозёровым, французам не прощу. Разве не помните? — невинно спросил Ефимов. — О простом винтике вроде бы так не беспокоятся. Или я чего-то не понимаю? А, Константин Петрович? Пётр Александрович?

Черевин побагровел. Как все истово пьющие люди багровел он быстро и густо. Но при этом промолчал, да и что тут можно сказать? Не спорить же с императором… Даже обер-прокурор не сразу нашёлся с ответом.

— Государь выразил свою чисто человеческую симпатию к Сергею Васильевичу. Мы знаем, сколь многим он ему обязан, — произнёс наконец раздельно и холодно. — Однако к международной политике и государственным интересам человеческие чувства отношения не имеют. Здесь действуют иные категории… — Пожевал губами. — К слову, государь идею получить письмо Карно через Белозёрова одобрил. Так-то, Виктор Михайлович.

В общем, не суйся, куда не надо.

Победоносцев поднялся, всем видом показывая, что разговор окончен. Встал и Ефимов.

Поклонившись, вышел молча. На миг возникло острое желание открыть дверь пинком сапога. Однако, сдержав себя, дверь пощадил.

Наутро Сергей проснулся в настроении, прямо сказать, ипохондрическом. Мало того, что не выспался, так и сны снились дурацкие. А чему удивляться? На кануне — воющий замок, тёмное пророчество Жанны, неприятный ночной разговор со старым пьяницей мсье Лавилье… Нервы — они ведь не железные. Остро за хотелось вдруг, как прежде, ещё в гусарские времена, начать день со стакана вина. А потом бросить все и уехать домой, в Россию, к Настеньке и сыновьям. Надоело на чужбине, сил нет… Как это у Фалалеева получается всё время быть бодрым и жизнерадостным? Аж завидно…

Надо работать, вот что. За работой не до меланхолии. Сделать ещё несколько набросков проклятого зам ка. Зарисовать крохотную, красивую ратушную площадь. Пришла вдруг мысль: хорошо бы договориться с мадам Арно и набросать "Портрет трактирщицы" — уж очень колоритная дама. Если надо, заплатить за позирование… Сергей представил тугие, круглые щёки женщины, необъятную грудь, короткие сильные руки, фигуру бочоночком (да чего там, — бочкой) и невольно улыбнулся. Ну, просится же на полотно!

Мсье Арно, кстати, тоже колоритен. Но это человек из другого теста. Если жена при всей строгости оставляет впечатление добродушия, то в муже чувствуется что-то хитрое и злое, жестокое даже. Помесь лиса и волка. Наверно, в его деле без этого нельзя. Чтобы успешно командовать трактиром и поддерживать по рядок в заведении, надо быть то лисом, то волком, — по обстоятельствам.

Размышляя об этом, Сергей встал, привёл себя в по рядок и спустился к столу завтракать. Немногочисленные постояльцы уже сидели за столом. Мсье Лавилье выглядел хуже обычного, и Сергеи не без злорадства подумал, что пить надо меньше. Зато мадам была свежа и хороша (не иначе, после утреннего купания в холодной майской воде). Намазывая хлеб маслом, Сергей вдруг заметил на себе пристальный взгляд женщины. Поглядев ответно, не без удивления обнаружил, что она делает некие заговорщицкие знаки бровями. Словно хочет на что-то намекнуть. О, господи! Напротив сидит Гастон, ему и сигналь… Отвернулся.

После завтрака Сергей, выйдя во двор, достал папиросы. Утро было солнечное и тёплое, на небе ни облачка. Сам бог велел нынче поработать. Сначала надо только сходить на телеграф и отправить депешу Настеньке: жив-здоров, рисую, люблю, скучаю по тебе и детям… Хорошая штука телеграмма. Но разве объяснишь заочно в двух словах, насколько любишь и насколько скучаешь?

За мыслями не заметил, как, шелестя подолом светло-серого платья, подошла мадам Лавилье. Лицо у женщины было серьёзное, напряжённое даже. Не иначе, сделала новые рисунки и жаждет получить отзыв мастера…

— Мсье Белозёров, я должна перед вами извиниться, — неожиданно сказала она, теребя в руках ридикюль.

Сергей удивлённо посмотрел на женщину.

— Не понял, мадам. Вы разве в чём-то передо мной провинились?

— Я нет, а вот мой муж…

— Да и он вроде ничего плохого не сделал. По крайней мере, мне.

— Вы очень добры… Но сегодня утром мсье Лавилье признался, что ночью вы с ним пили вино, и он обвинил вас… ну, скажем, в повышенном интересе ко мне. А я в ответ якобы оказываю вам знаки внимания, заигрываю. И вам, конечно, его нелепые обвинения неприятны, не так ли?

Прелестные глаза женщины были печальны. Разумеется, сказала она в самой деликатной форме, а на самом деле старый дурак с похмелья наверняка устроил несчастной жене сцену ревности. Да ещё, небось, похвастал, что ночью, за стаканом вина, припугнул художника: мол, всё вижу и, если что, заставлю пожалеть… Вот ведь бред!

— Вы напрасно беспокоитесь, мадам, — сказал Сергей мягко. — Что-то в этом роде ваш муж ночью действительно говорил. Я, как мог, объяснил ему, что переживает он напрасно. Из моих комплиментов вашим рисункам никаких лишних выводов делать не надо. Надеюсь, он меня понял.