Чтение онлайн

Я медленно и выразительно показываю ему средний палец. Да, я взрослый мужик, но сейчас это даже не просто непристойный жест, это мой знак протеста их играм в «делай бабло из воздуха, разводи кроликов». Мы оба знаем, что я родился не для этой жизни, что я привычен к запаху крови и кишок, а не к ароматам богемы. Потому что богема воняет куда хуже, чем замазанные дезодорантом потные подмышки. И я тут задыхаюсь.

— Ты все-таки пришел, — говорит мать, выныривая из толпы.

Она у меня настоящая красавица даже в свои годы. И я ее люблю несмотря ни на что. Несмотря на то, что она никогда не любила меня. Ее любимчик давно лежит в могиле, и она будет оплакивать его до конца своих дней. Его — наркомана и бездельника. Интересно, если завтра я обдолблюсь до состояния «выйду полетать в окно, ведь я хренов Икар!» — она прольет хоть пол стакана слез?

— Привет, мам. — Я целую ее в щеку, протягиваю маленькую коробочку. — С Днем рождения.

Она даже не трудится заглянуть внутрь, просто сжимает в кулаке и оценивает меня взглядом. Наверняка недовольна тем, что на мне костюм из обычного магазина, а не какой-нибудь Том Форд или Армани. И тот, и другой у меня есть, но, если бы я заявился в таком виде, это означало бы одно — я принял правила игры.

— Ты виделся с Лейлой. — Она не спрашивает, она утверждает.

Засовываю ладони в карманы пиджака и молча жду продолжения.

— Ты знаешь, что она мне никогда не нравилась.

Это правда.

— Так и будешь отмалчиваться? — наконец, сдается мать.

— Просто хотел услышать вывод или хотя бы напутствие на пути к добровольному самосожжению на благо семьи.

— Ты совершенно не меняешься.

— А ты все такая же молодая красотка, — улыбаюсь я. — Постоянство, мать его!

— Я думаю, — она показывает взглядом куда-то мне за спину, — Джана более подходящий вариант.

Даже не собираюсь смотреть.

— У ее отца нефть или золото? — Становится почти смешно. — Или оружие и кокаин?

— Перспектива стать министром. Хороший вариант, и девочка очень положительная: чтит традиции.

«Чтит традиции» — это значит, что она напоказ ходит в мечеть каждый день. Сейчас это модно.

— Рад был тебя повидать, мам. Можешь выкинуть это дерьмо, — киваю на свой подарок, который она все так же без интереса перекладывает из руки в руку. — Будущий министр наверняка подарил что-то покруче.

Разворачиваюсь на каблуках, на ходу сдергивая галстук.

Мои десять минут вежливости закончились.

Я выхожу в коридор, и натыкаюсь на Адину — лучшую подружку Лейлы. Она даже рот приоткрывает от удивления. Я усмехаюсь, вспоминая, при каких обстоятельствах мы виделись в последний раз. Лейла мне изменила, а я в отместку трахнул ее подружку. Ту, с которой она тусит всегда и везде.

— Что ты тут делаешь? — густо краснеет Адина.

— Тебя ищу, — вру и хватаю ее за руку. Это же гостиница, тут должно быть куча закоулков, вот в одном из них я ее и трахну во второй раз.

— Наиль, подожди… — вяло сопротивляется моя жертва.

Останавливаюсь и вопросительно смотрю на нее.

— Я… Послушай, Лейла ничего не знает, и я не хочу…

Ее попытки казаться правильной просто смехотворны, особенно после того, как Адина мне отсосала по собственной инициативе. Еще тогда знал — видел — как она на меня смотрит. Только и ждала повода раздвинуть ноги. Ну ок, кто я такой, чтобы осуждать?

— Мы не должны повторять это снова. Так неправильно. Лейла здесь.

— Ты определись, в чем конкретно загвоздка: в твоем фальшивом чувстве вины или в том, что подружка может застукать тебя, трахающейся с ее бывшим.

Я циник. Нет, я хуже — я циник-одиночка, которому принципиально пофигу на всех женщин.

Адина медлит, крутит браслет на руке — и я вижу в этом знак согласия. Если женщина не готова к сексу, она просто уходит. А вот эти попытки казаться правильной недотрогой полный отстой.

Я заталкиваю ее в какую-то подсобку и даже не проверяю, закрыл ли дверь на защелку. Поворачиваю сучку животом к стене, задираю ее платье, отодвигаю в сторону трусики. Ломалась, а сама уже течет. Еще одна правда жизни: женщины — почти все — любят жесткий секс. Вся эта ваниль, ухаживания и прочая хрень — это для семейного секса раз в месяц. А когда появляется возможность перепихнуться по-быстрому, быть жестко оттраханной — они всегда мокрые и готовые.

— Наиль, ох, да… — Адина оттопыривает задницу.

Хочется предложить ей заткнуться, но я этого не делаю. На самом деле мне почти хочется, чтобы Лейла нас застукала. Мне хочется отнять у нее так много, как только смогу. Превратить и ее жизнь в ничто.

Это просто трах. Без чувств, без эмоций. Тоже самое, что дрочить, но чуточку приятнее.

В тишине и полумраке я просто вытрахиваю из себя всю грязь сегодняшнего вечера. Адина стонет и выкрикивает мое имя, грязные звуки шлепков моего таза об ее задницу совершенно не возбуждают, но я подбираюсь к краю.

— Я сейчас, сейчас… — бормочет Адина и почти сразу громко стонет.

Хватаю ее за бедра и жесткими толчками спускаю все в презерватив.

Это не тот секс, после которого хочется покурить и прижать к себе партнершу. Это физиология. Все равно, что закатать рукава рубашки, чтобы вымыть руки. Пока Адина пытается привести в порядок прическу, я швыряю презерватив куда-то в угол, застегиваю брюки, расправляю рубашку.

— Она любит тебя, — слышу я в спину. — До сих пор любит.

— Сколько угодно.

На улице тепло, поэтому я снимаю пиджак, перебрасываю его через плечо и бреду по улице, пытаясь понять, что я делаю со свей жизнью. Почему неделю назад все было просто, спокойно и идеально, а сейчас я словно играю в войнушку с собственной судьбой, и проигрываю на всех фронтах.

Я гуляю до самой темноты. Хотя, скорее просто брожу, как волк-одиночка.

И все-таки срываюсь. Набираю ее номер. И она сбрасывает после третьего гудка, то есть, телефон у нее под рукой, но говорить она не хочет. Или не может? Что она делает в одиннадцать вечера? Спит? Торчит в своем клубе? Трахается?