Чтение онлайн

… Подгонявшие его толчки прекращаются; громада джипа проносится мимо. Ноги Муси мелко дрожат. Ему и обидно, и горько, и остатки гордости болят в нем. И в то же время ощущение счастья – жив! – пронизывает его от макушки до пят. Теперь он спешит изо всех сил, стараясь слиться с мраком, исчезнуть, раствориться…

И успокаивается лишь тогда, когда вахтерша, беззлобно ворча, отворяет дверь, и он оказывается в привычном, пустом, тускло озаренном вестибюле общежития. В преддверии рая. Рай – это его комнатка, где можно укрыться с головой теплым одеялом, повернуться на бок и тотчас нырнуть в сон, чтобы утром проснуться и увидеть свою руку, мокрую от сонной слюны.

Поднявшись на второй этаж, Муся отворяет дверь, и электрический свет из коридора на миг озаряет его холостяцкое жилье: две кровати, стол, стулья, тумбочки, холодильник, телевизор.

Веня, сосед по комнате, спит, всхрапывая, уткнувшись носом в стену.

Муся раздевается, аккуратно на ощупь развешивает одежду, ложится на свою кровать, заворачивается с головой в одеяло – и вдруг плачет навзрыд.

– Эй, кто еще там? – раздается встревоженный голос очнувшегося Вени. – Муська, ты, что ли?.. Ты чего?

Муся под одеялом корчится от рыданий и не отвечает.

* * *

Королек

В полвторого паркую «копейку» возле дома, в котором проживает Юля. Здание девятиэтажное, кирпичное, с белыми вставками, возведенное в конце прошлого века для нарождающейся российской буржуазии: мелких бандитов, торговцев и т. д. Архитектура примитивная, но с претензией на элитарность. Неподалеку – главный вход в ЦПКиО, смастаченный в жизнеутверждающем духе сталинской эпохи.

Вестибюль просторный и чистый – прямая противоположность подъезду моего теперешнего дома. Почтовые ящики как новенькие. Лифт бесшумный и аккуратненький. Двери – одна в одну – дорогие и солидные.

Дочка Стеллы явно не в стиле здания.

Длинная, худая, черноволосая. Лицо, возможно, красивое, а, возможно, и нет – не понять. Ощущение штамповки, будто где-то уже видал тысячу раз, только не припомнишь, где: на улице, в забегаловке или в магазине? А глаза необычные: безжизненные, как у Коня. Только у того от алкоголя, а у этой от наркоты. Движения замедленные и вялые.

В квартиру впускает неохотно. Вхожу – и попадаю в звенящую пустоту и бесхозность. Точно отсюда выезжают или только что въехали. Когда иду по паркету, кажется, что вот-вот раздастся гулкое эхо моих шагов.

Парадокс: мамаша вкалывала ради бабла, мухлевала, подличала, споила партнера по бизнесу, вкладывала деньгу в квартиру, мебель, шикарные вещи, а дочь-наркоманка спускает все до последнего.

Дорогие обои (узор – нечто этакое, древнеримское) сплошняком усеяны заумными и матерными надписями, срамными рисунками, кое-где прожжены сигаретами. Похоже, хозяева и гости здесь не скучают.

Посреди комнаты, в которой как будто еще осталась аура вынесенного имущества, одиноко царит огромный кожаный диван цвета кофе с молоком – ошметок былой роскоши. На нем возлежит Юлин сожитель в белой майке и спортивных штанах.

Пацан уставляет на меня равнодушные пустые глаза, огромные, черные, с черными подглазьями. Отвожу взгляд. Он лениво осклабляется.

– Может, на кухне побеседуем? – предлагаю Юлечке.

Она молча уводит меня на кухню. Здесь полный кавардак.

Извиняется:

– Мы тут с утра не прибирались.

Смутилась, уже достижение, значит, осталось в этой долговязой фемине хоть что-то женское.

Усаживаемся на табуретки – здесь их всего две.

– Спрашивайте. – Глядит на меня угасшими глазами, которые наверняка загораются в предчувствии дозы. – Только сразу предупреждаю: мне ничего не известно.

– А мне известно еще меньше.

– Слушайте, – внезапно говорит она, – зачем вам знать, кто убил вашего отца? Только не надо патетики и вранья. Я лично свою мать ненавидела. Так что мне ее нисколечко не жаль. Сдохла – туда и дорога. Мне и вспоминать ее не хочется.

– А отчего ненавидели – если, конечно, не секрет?

– А за что ее любить? Я ей на фиг была не нужна. Обуза. Вроде гири на ноге – как у зеков на смешных картинках. Они в полосатых робах, а на ноге – круглая здоровущая гиря… Когда мне было шестнадцать, один из Стеллиных любовников – Аркадий – меня изнасиловал. Напоил и… Я рассказала Стелле, ревела как ненормальная, даже с собой хотела покончить… Она его выгнала. Грозила, что посадит, а потом забыла. Не до меня ей было. Бабло шинковала. После Аркадия – чтоб он сдох, падла, каждый день об этом Бога молю! – моя жизнь и пошла наперекосяк… – она произносит эти слова устало, заученно, точно ей уже надоело проклинать насильника.

Задавая дипломатичные вопросы, выясняю, что все имущество Стеллы, включая «Белый аист», достанутся Юле. Стеллин зам – пацан лет тридцати, смазливый и верткий – уже подкатывался к ней, обещал, что купит «Аист» за приличные башли. Юля вроде согласна, потому что и сама она, и ее сожитель к управлению компанией непригодны.

Представляю, что Юлечка и ее глазастый дружок сделают с немереными деньжищами, когда вступят в права наследства и продадут коттедж и фирму!

– А не мог этот самый зам твою маманю заказать?

– Да вы что! Он педик. Мухи не обидит. К тому же за моей матерью он был как за каменной стеной. Какой резон ее грохать?

– Не сведешь меня с этим хлопчиком?

– А зачем? – недоумевает она.

– Так он, небось, знает всех недругов твоей мамаши.

– Может, и знает, но наверняка не назовет. Мать говорила, что он очень хитрый и скрытный.

Ну, если сама Стеллочка была о своем заместителе такого мнения, мне с ним общаться бесполезно.

Сваливаю.

Минуя комнату, натыкаюсь на черный насмешливый взгляд наркомана и выбираюсь на улицу, чувствуя, что наколот на этот взгляд, точно бабочка на иглу.

На улице – маленький сбой в программе сентябрьской природы – валит крупный мокрый снег. Пластиночки холода и белизны тают, едва долетев до земли. Резкие порывы ветра гонят по асфальту и плитке осыпавшиеся листья, желтовато-зеленые, как старые огурцы, бурые, красноватые, и те бегут, будто живые.

Сорвавшийся с дерева листок, точно лезвием бритвы полоснув по моему левому виску, уносится вдаль.

Залезаю в «копейку» и задумываюсь. Похоже, я уперся башкой в стенку. Некуда шагать, некому вопросы задавать. Ну и чудненько. Отныне с полным правом могу прекращать свое доморощенное расследование.