Чтение онлайн

Стоя у окна, я некоторое время раздумывал, какая доза необходима, чтобы усмирить свирепого зверя в моей черепушке. Одной не хватит. Я положил на ладонь две глянцевые продолговатые пилюли. Решил, что этого недостаточно, добавил третью. Подумал, что и эта доза не поможет. Ощутив на себе чей-то пристальный, тяжелый взгляд, я поднял глаза — и едва не задохнулся от ужаса и омерзения. Карниз тесно обсели птицы, буравя меня своими выпуклыми, цепкими, колючими глазами. Я ощутил знакомую тяжесть в затылке; что-то тягучее и черное разливалось по всему телу, точно мне впрыснули в кровь горячую смолу. С холоднокровием естествоиспытателя я наблюдал за своей правой рукой, щедро отсыпающей пилюли в ладонь левой. Птицы смотрели поощрительно. Тревога сменилась чувством безысходности, необходимости и неизбежности происходящего. Меня придавило апатией, тягостным и горьким пониманием того, что так надо. Я медленно поднес ладонь с пилюлями ко рту, но при виде этой белоснежной горстки меня охватила внезапная ярость. Стряхнув оцепенение, я на ватных ногах подошел к окну и швырнул в форточку сначала те пилюли, что были у меня в руке, а после — все оставшиеся, вместе с пузырьком.

Птицы успели предусмотрительно ретироваться вглубь дворика. Это привело меня в бешенство. Умом я понимал, что открывать окно нельзя ни в коем случае, но уже не мог противиться внезапно накатившим чувствам. Одолев неподдающиеся створки, я стал бросать во двор, как в пасть прожорливого монстра, все, что попадалось под руку. Войдя во вкус, я обнял шкаф и поволок его с истошным скрежетом туда же, к черному жерлу, втиснул, как в пазы, в проем окна и стал отчаянными толчками проталкивать.

Когда в дверь постучали, я сидел на полу, опустошенно привалясь к торчащим ножкам шкафа: верхняя его часть была снаружи, нижняя повисла в комнате. Не сразу определив источник шума, который я поначалу принял за помехи в голове, я понуро поплелся открывать. За дверью стоял дворник, похожий на приземистый, замшелый пень, пустивший корни на моем пороге. Мозолистые руки с крепкими и прямыми, как стволы сиринги, пальцами неуклюже висели вдоль туловища. Это были руки, непривычные к праздности, и даже в состоянии покоя от них веяло силой и мощью античного божества. Такими кулачищами герои мифов лущат головы врагов.

— Там к тебе какой-то пацан. — Старик неодобрительно пошевелил усами и сощурил древние, ясные и полные какой-то застарелой горечи глаза. — В парадное я его не пустил.

Он помедлил, переминаясь с ноги на ногу, покачал головой и заковылял вниз по лестнице.

Выйдя во двор, я в предрассветной мути различил фигурку, с мерным гулом катавшуюся на калитке. Я подошел к воротам и некоторое время слушал стенания простуженного чугуна. Алина прильнула к мокрым прутьям, сверкнув глазами из-под козырька кепки-гавроша: «Не хочешь прогуляться? Будет интересно». Я представил свое возвращение в каморку, к птицам и торчащему из окна шкафу, внутренне содрогнулся и утвердительно кивнул.

— Это фотокор из «Декадента», — извиняющимся тоном пояснил начальник сборочного цеха, кивая на Алину.

В безликом кабинете управляющего было душновато. Между окном и дверью лежала теневая зебра жалюзи. Стол обступали ящики с бумажным хламом. Над креслом, словно икона под стеклом, сияла фотография директоров завода. Хозяин кабинета, апоплексический толстяк, лысый и улыбчивый, как китайский божок, которому гладят пузо для исполнения желаний, застыл в дверях.

— Деточка, сколько тебе лет? — засюсюкал он, подслеповато щурясь.

— Достаточно, чтобы фотографировать ваши бибики, дяденька, — в тон ему ответила Алина.

Пузан обреченно вздохнул и скрепя сердце благословил нас на паломничество по вверенным ему цехам «Серого автомобиля». Вместе с начальником сборочного цеха мы вышли из конторы и очутились в грохочущем чреве завода, полном проглоченных ион, которые томились тут годами без надежды на избавление от мук.

В прессовальном цехе будущий автомобиль существовал еще в зародыше — в виде колоссальных бобин с листовой сталью, сваленных вдоль стен. Отсюда можно было проследить развитие автомобильного эмбриона, его многострадальный путь от стального рулона к зверю на колесах. Технократический антураж настраивал на философский лад. Повсюду тяжеловесные, безжалостно грохочущие прессы. Станки с дьявольским грохотом выкраивали из стали крышки капота, боковые двери, еще какие-то фрагменты кузова. Готовые детали лежали стопками на многоярусных стеллажах или висели, как отутюженные части будущего костюма, на специальных крючьях и терпеливо дожидались очереди в сварочный цех. Складские помещения напоминали гардеробную светского повесы, где вместо модных тряпок хранятся двери, бамперы и боковины. Жизнь в сложном лабиринте стеллажей была полностью автоматизирована: на место пешеходов, уничтоженных как класс, заступили зобастые, суставчатые механизмы. Парк оборудования представлял собой нечто гротескное и сюрреалистическое: тележки с многоэтажными багажниками, какие-то передвижные клетки и вольеры для деталей, многоколесные маневренные велосипеды, электромобили вроде тех, что рассекают по полям для гольфа. Рабочие косились на Алину в потертой куртке и кепке-гавроше, с компактной пленочной камерой в руках, явно недоумевая, что делает на заводе этот руки-в-брюки-мэкки-нож. Некоторые тушевались перед объективом камеры, демонстративно отворачивались, но большинство поглядывало с любопытством. Начальник сборочного цеха заученно долдонил что-то о достижениях и мощностях, но его бас заглушала иеремиада работающих механизмов. Рубашка в каноническую клеточку, очки в стальной оправе, браслет часов и зажим на галстуке вкупе с казенным выражением лица делали его похожим на ожившую канцелярскую принадлежность. Он обильно потел и промокал лицо замызганным платком, припадая к клетчатой ткани, как нервная дама к нюхательным солям. Только однажды он оживился — когда речь зашла о флагманской модели гиростабилизированного «амброзио» с кузовом «капуцин».

Вращение, ритмические сокращения, трение натруженных поверхностей, хор механизмов, поющих а капелла.

Сварочный цех производил не менее сильное впечатление, чем прессовальный. Здесь на стапелях сваривали кузова, в очертаниях которых уже угадывался будущий автомобиль. Цепкая клешня автомата захватывала детали порциями, удерживая их большим и указательным, и после близорукого осмотра отправляла стальное канапе на конвейер. Суровые рабочие в спецовках, фартуках, нарукавниках, перчатках и касках трудились бок о бок с неутомимыми механизмами. Происходящее напоминало луна-парк, где круглосуточно, в три смены, кипит карнавальное веселье с фейерверками и аттракционами при пустых кабинах. Каркасы в карусельном ритме пикировали к сварщикам — сыпались искры, огнистые снопы соревновались в силе и ослепительности, — и обработанный остов полз дальше по конвейеру. Преодолев череду проверок, кузов подвергался финальному надругательству — полировке специальными присосками, которые прикладывали к телу автомобиля, как стетоскоп. На финише машины обзаводились тавром вин-номера и паспортом качества — своеобразной медицинской картой, которая двигалась вместе с пациентом по конвейеру, фиксируя болезни, прививки и индивидуальные особенности автомобильного организма.

Вращение, ритмические сокращения, трение натруженных поверхностей, хор механизмов, поющих а капелла.

В покрасочный цех — «малярку» — нас не пустили под предлогом соблюдения техники безопасности. Действительно: вход в цех украшал стенд устрашающих размеров с требованиями к обреченным, которые не побоятся ступить на эту проклятую землю: вверху — перечеркнутые спичка и человек, по-видимому, нагой, поскольку ниже были нарисованы резиновые перчатки, высокие сапоги, распятый комбинезон и респиратор. Когда мы проходили мимо, из ворот «малярки» выплыла фигура в заляпанном комбинезоне и строго посмотрела на нас поверх респиратора. «Серый автомобиль» практиковал специальную систему окраски — чередование серых и черных дней: по четным с конвейера сходили антрацитовые автомобили, по нечетным — стальные, мышиные и серовато-дымчатые. Оставалось загадкой, откуда берутся белые модели, чудо это или брак, не утилизированные отходы производства? Кузова обрабатывали, словно живописные полотна: мыли, окуная в ванны с растворами, грунтовали, сушили и отправляли в покрасочные камеры. Помимо легендарной серой краски, рецепт которой хранился в тайне, точно рецепт скрипичного лака, предметом гордости служил метод очистки с помощью страусиных перьев, не оставляющих царапин и идеально очищающих от пыли автомобильные поры.

Из «малярки», сверкая гладкими боками, кузова позли в сборочный цех, где брал начало главный конвейер, по мере прохождения которого автомобильные остовы обрастали плотью. Из окон под высоким потолком струился свет, разбитый на отдельные солнечные струны. Моторизованное нутро цеха внушало почти священный трепет: цепи с крючьями, рычаги, подвесные краны, лестницы, увитые лианами кабелей, колтуны проводов, жилы и сухожилия истерзанного заводского организма. Глаз скользил по приборным панелям, колесным дискам, глушителям, бамперам, баранкам, карданным валам, еще каким-то запчастям, спеленатым, как сигары, в целлофан. Кузова бороздили воздух с царственной размеренностью. Паря над конвейером, они беззастенчиво демонстрировали всем желающим свое обнаженное подбрюшье. Во избежание повреждений и путаницы модели были снабжены защитными чехлами на крыльях — белыми, черными, серыми и их комбинациями у разных моделей. На каждом посту производилось несколько простейших операций. Сборщики брали на абордаж плывущие по воздуху комплектующие, цепляя их чем-то вроде пиратских багров и дреков. На параллельной ветке рама обрастала машинным мясом и мускулатурой: рессорами, передним и задним мостом, карданным валом, глушителем, топливным баком, после чего переворачивалась, как плод в материнском чреве. На одном из постов потучневший автомобиль насыщался рабочими жидкостями — автомобильной кровью и лимфой. К нему по конвейеру прибывали двери, не только начиненные всем необходимым, но и предварительно настроенные, как музыкальный инструмент, дабы захлопываться с одинаковым звуком. Сборщики на плоских тележках вроде тех, какими пользуются инвалиды, подныривали под автомобиль и на ходу крепили что-то к кузову. Рабочий с гаечным ключом закручивал болты в багажнике. Другой, в лапше из шлангов, возился на дне кузова. На некоторых участках рабочие в спецовках и беретах, с берушами в ушах, вступали в рукопашную с одушевленным металлом. Шасси продвигалось по конвейеру, и в определенный момент без лишних церемоний происходило «спаривание» («свадьба» по фарисейской официальной версии) — счастливое воссоединение кузова с мотором и подвесками. По окончании сборки новорожденный автомобиль отправлялся на треки испытательного полигона, снабженные ухабами и каверзными кочками для проверки его жизнестойкости.

Вращение, ритмические сокращения, трение натруженных поверхностей, хор механизмов, поющих а капелла. Эдем для футуриста.

Мы мельком заглянули в цех пошивки сидений, напоминающий кондитерскую, где повара из специальных шприцев выдавливают клей фигурными розочками на поролон.

На обочине конвейера располагалось некое подобие столовой. Рабочие в комбинезонах, скинув каски, сидели за ранним завтраком или поздним ужином, а может быть, обедом — конвейер работал круглосуточно, в три восьмичасовые смены, и каждая существовала по индивидуальному графику. Автоматы грохотали с похвальным речевым упорством. Уши болели от акустических излишеств. По параллельным линиям ползли автомобили, доверчиво раззявив капоты и багажники. К нам подскочил бойкий коротышка с большими сыромятными ушами и вцепился в клетчатый локоть начальства. Судя по часто и с апломбом повторяемому слову «забастовка», это был какой-то профсоюзный бонза. Артикулировал он на порядок хуже местных механизмов. Начальник цеха огрызался, страдальчески закатывал глаза и пытался стряхнуть назойливого карлу с рукава. Продолжая пикировку, спорщики устремились в сторону литейного цеха, а мы с Алиной — к выходу.

Стенд в прохладном вестибюле проливал свет на политику завода: в частности, сообщалось о расширении модельного ряда за счет пневмомобилей. Дирекция «Серого автомобиля» клятвенно обещала отказаться от бензина и целиком сосредоточиться на сжатом воздухе. Клятвы подкреплялись наглядными иллюстрациями: рядом со стендом, под стеклянным колпаком, как аппетитное пирожное, являя свету свои гастрономические прелести, красовался «мельмот-малютка». Первопроходец, пневмопионер. Исчадье «мельмота», чей удлиненный силуэт и плавные очертания свидетельствовали о спортивной родословной, а под капотом билось не бензиновое, а пневмосердце. Поодаль в эффектном ракурсе сверкала в лучах софитов последняя модель «корриды» с пневмодвигателем.

Выйдя на улицу, мы миновали штаб-квартиру с реющими флагами, помпезной клумбой и «корридой» на постаменте, обогнули тщательно законспирированный, обнесенный рвами и валами испытательный полигон, служебные ангары и долго шли по полю с ровными рядами новеньких авто. Сверкали логотипы на подковообразных решетках радиаторов, по обтекаемым кабинам бежали отражения перистых облаков. Автомобильные плантации тянулись до самого горизонта. Безлюдные поля, окуриваемые заводскими трубами и орошаемые дождями. Табло над автострадой горделиво показывало шестизначную цифру — общее количество выпущенных заводом машин. Автомобильная империя близнецов, Доры и Дориана, процветала — чего не скажешь о наймитах, горбатившихся на их плантациях.