Чтение онлайн

Во время генеральной репетиции Мальстрём расхаживал между рядами, глядя себе под ноги с какой-то жутковатой безмятежностью, то замедляя, то ускоряя шаг согласно партитуре пьесы, будто движениями тела дирижировал действо. Вид у него был издерганный, но окрыленный, как у больного, который упивается своим недугом, всеми его пугающими и разрушительными проявлениями. Происходящее на сцене было проникнуто тем же болезненным напряжением. Актеры существовали порознь, каждый в своей отдельной световой капсуле; импровизировали, поддерживая пульсацию ритма и игру контрастов, как в джазовой пьесе; диалоги дрейфовали к пантомиме; импровизация выплескивалась в зал — там танцевали тени, там прятался непроницаемый, недосягаемый отец; ближе к концу Жюли преображалась в дзанни в черном трико, с черной смеющейся и белой скорбной половинами лица, и била зеркала, которые кружились вокруг нее в шутовском хороводе и отъезжали за кулисы, влекомые фигурами в трико; и угасала в плотной тишине, вместе со зрительным залом погружаясь во тьму, как под воду.

Подкараулив Алину возле гримерки, Крюгерша попыталась закогтить ее и уволочь к журналистам, которые утолили духовную жажду и теперь изнывали от жажды коммуникабельной.

— Страдать фигней в мои планы не входит, — Алина осторожно отцепила окольцованную клешню Крюгерши.

— По-твоему, интервью — фигня? — трясла пергидрольными локонами та.

— Именно.

— Ты будешь делать то, что делают все нормальные люди, — не терпящим возражений тоном скрежетала Крюгерша. — Отвечать на вопросы, фотографироваться и так далее.

— Перспектива лицезреть собственную рожу на каждом столбе не приводит меня в состояние экзальтированного восторга.

— Милая Алина…

— «Милая» из ваших уст звучит как оскорбление.

— Ты мне достаточно трепала нервы, дрянь!

— Вот видите, — похвалила Алина, — вы можете не лицемерить, когда захотите. Как было б здорово, если б вы не лезли в мою личную жизнь и не пытались меня социализировать. Режиссер бы режиссировал, осветитель освещал, уборщица убирала, все занимались бы своими непосредственными обязанностями. Мир стал бы лучше.

— Я пожалуюсь режиссеру!

— Жалуйтесь. Нужно же вам чем-то заниматься. Куда-то деть кипучую энергию.

— Я не хочу слышать никаких возражений!

— А я не хочу коммуницировать с общественностью. Думаю, общественность это как-нибудь переживет. Смиритесь с этим наконец и оставьте меня в покое.

— Я найду на тебя управу!

— Только поскорей, а то это становится утомительным.

— Ты еще об этом пожалеешь, — прошипела Крюгерша.

— Милая Нора, идите на хер.

Мор раздобыл мне беретту. Учитывая паутину полезных знакомств, которой он опутал город, это не представляло особого труда.

С отяжелевшим карманом я пустился в плаванье по улицам под проливным дождем. Все было липкое и ледяное. Нежить на фасадах дружно разевала пасти, захлебываясь влагой. Двор, подворотня, снова двор, целая череда дворов, осклизлых каменных капканов, расставленных на моем пути. Меня несло куда-то вместе с бурливыми массами воды. Я то выныривал на свет, то погружался в темень. С крыш лило. Подворотни превратились в черные воронки. Внешний мир скользил мимо меня смазанным световым потоком, словно на снимке с длинной выдержкой.

— Так ты не знаешь, где Алина? — спросил Вирский.

— Приехал какой-то тип на черном «мельмоте» и увез ее, — Фикса меланхолично смахивал со стойки сор.

— Один?

— Один. Мешковатый такой, с сигарой. Куда увез, не знаю.

— Известно куда, — фыркнула мама Клара. — Все они одинаковые, эти вертихвостки.

— А эта еще и с прибабахом, — хихикнул Фикса.

— С хахалем уехала, — презрительно раздула ноздри мама Клара.

— Далась она тебе, — подпрягся Фикса.

— Она спасает меня от смерти, подступающей со всех сторон, — сказал Вирский.

— Это вы про Ашер? — вмешался дородный, вислоусый человек в цивильном, опрокидывая в себя порцию «черненького». — Как она выбешивает нашего инспектора!

— Она выбешивает всех и каждого. — Мама Клара грузно навалилась локтями на стойку. — Злобная босота.

— Где Ашер, там всегда движуха, — сказал подошедший к стойке речник.

— И неприятности, — присовокупил Фикса.

— Если появится, — Вирский двинулся к выходу, — передайте, что я ее искал.

— Передадим, — пообещала мама Клара.

Алина появилась несколько минут спустя и привалилась спиной к двери, в которую ломился ливень. Вода рваными клочьями висела над домами. Булыжную мостовую омывал бурливый селевый поток.

— Отойди от двери! — гаркнула мама Клара. — Не путайся под ногами.

Алина подошла к стойке, приглаживая мокрые волосы. Мама Клара сверлила ее неприязненным взглядом:

— Накаталась?

— Я не каталась.

— А что это за тип на «мельмоте»? — поинтересовался Фикса.

— Отвез меня к отцу, — Алина тарабанила пальцами по стойке, глядя на собственную руку с безразличием, как на посторонний предмет.

— Не вышло разговора по душам?

— Для него нет, и не было никакой проблемы. А то, что для меня на протяжении всех этих лет проблема была, только свидетельствует о моей пошлости.

— Любить тебя не за что, — поджала губы мама Клара.

— Знаю.

Фикса сражался с радиоприемником, как безоружный с рыцарем в доспехах: тот скрежетал и лязгал, исторгая звуки литого неподатливого металла. Прорезавшееся сквозь скрежет инопланетное соло слилось с неразличимым комом голосов — и ухнуло в небытие, в радиояму с шумами и потрескиваниями.

— Он все-таки твой отец, — оторвался от радио Фикса.

— Отец мой спит на дне морском.

Алина спустилась в подвальное помещение с туалетами и телефоном; вернулась, застегивая куртку, и положила на стойку аккуратно сложенную черную рубашку.

— Передашь Вирскому?

— Что это? — недовольно поморщился Фикса.

— Волшебные латы, — Алина разгладила складки на рубашке. — Я перед ним виновата. Я сделала ему много гадостей.

— Ладно, давай, — смилостивился Фикса.

Алина задержала ладони на черной ткани — и резко отодвинула сверток.

В очередном колодце я остановился, внезапно осознав бессмысленность движения.

Речной трамвай бесшумно пробирался под низко стелющимися мостами с кружевом перил и чугунной живностью, хранящей свои неизреченные тайны. Светились бледные соцветья фонарей. Безлюдье, гулкие просторы и плеск воды в отзывчивой предрассветной тишине. Алина стояла на носу, глядя на черную воду за бортом. Впереди, в сероватой дымке, забрезжил мост и одинокий силуэт на нем. Кто-то стоял спиной к воде, облокотившись на перила. Алина вцепилась в поручни и подалась вперед. Небо на востоке просветлело, линии стали четче, тени — насыщенней. Ослепли фонари по обе стороны канала. Мост вырос и приблизился. Когда до арки оставалось совсем немного, Вирский оглянулся и посмотрел вниз, Алина запрокинула голову, взгляды их встретились, а в следующий миг трамвай нырнул под мост.